Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

– Это, Платоновна, не для нас! Какой же я православный, если не крещеный и Бога не признаю?! Я ученый, а не православный.

– Это уж твоя, Андреич, печаль, что не крещеный. А от нечистого все равно ограду надо иметь. А Господь, он и некрещеного оградит.

– Сама-то веришь ли, хотя конечно же крещеная?

Платоновна принялась за посуду, продолжая разговор:

– Знамо дело, веры крепкой нет. Запретили. Отучили. Храмы закрыли, разрушили. Уж какая вера. Бываю в лысогорской церкви по большим праздникам… Да дома поплачешься перед Богородицей – вот и вся вера.

– Это форма… А в Бога-то Отца веришь?

– Знамо дело…

– А вот я не верю, не верю – и все. Для меня Бог – наука. – И уточнил: – Мировой океан созидательной энергии.

– Так Бог – Он везде – и в атоме, и в энергии – везде.

Неверов и руки развел:

– Тогда придется и Бога подчинять.

– И что говорит, милый, – подчинять?! Мотряй, сам и подчинишься. Бог, Он поругаем не бывает… Господи, мне ли с вами пререкаться, бабе деревенской с четырьмя классами… Мой тятенька покойный говаривал: не ведаешь – не показывайся, а ведаешь – не отказывайся… Господи, простите меня на слове, побегу. У меня еще и корова не доена. – Быстро со скрипом вытерла посуду, тазик, прихватила ведро с помоями и поспешила, так и не попив чайку с конфеткой.

– Вот и живем – как в темном царстве…

Наташа молчала.

– Ты что молчишь, биолог?

– Я? Думаю. Царство хоть и темное, но все-таки какая-то защита есть. А мы кругом беззащитные – и академик, и кремлевский секретарь, и биолог.

– Что-то не освоил. Или не понял?

– Сознания личного бессмертия в нас нет – вот и беззащитные… Не знаем, куда душу деть…

– Дома ли?! – напевно окликнул Зозуля с крыльца, постукивая посошком. – Чтой-то как ведмеди впотьмах?

– Дома, дома, – отозвалась Наташа и включила свет.

Неверов молчал.

* * *

Когда после столь «милого» объяснения с Хамом Неверов ушел к себе в кабинет, где без труда и отыскал расписку на двадцать тысяч с десятью процентами годовых, и когда для верности с карандашом подсчитал новую сумму – он понял, что таких денег враз отдать не сможет. Пытался, но не мог понять, почему, когда через руки прошли многие тысячи денег, долг не возвращен… И Неверов вынужден был пригласить к себе Хама.

Он заговорил с ним смущенно, как с кредитором:

– Понимаете, если нам отдать всю сумму, то, увы, придется обращаться к новым займам… В общем – никак.

– Ах, мой академик, не я ли вам говорил: с первой госдотации и отдать! Нет, подождем. То банкеты, то машина, то новая мебель, то подарки, а потом черт знает что и куда.

– Нет, нет, не надо о прошлом… Ты вот что, договорись, пожалуйста, на половину суммы, а вторую в течение, ну, скажем, двух лет. Авось, за это время что-нибудь еще заслужим, тогда уж сразу.

– Э, такой договорчик я в момент устрою! – Хам вдохновился. – Хоть на сто лет. Ростовщики – люди вечные!

И действительно, он быстренько все переустроил: в тот же день Неверов положил в стол новую расписку, правда, сумма долга была теперь больше прежней. Зато и на руках остались деньги, так что жить можно было без оглядки.

В Сущеве за самоваром Неверов и решил продлить те два обусловленных года на неопределенный срок.

30

О, недалекие славные те времена, когда так мощно и неудержимо раскручивался и набирал скорость золотой тандем Неверов – Шлакбаумов. Что значил отдых, что значили воскресенья, что значило все – без этого стремительного вихревого ускорения?! Но ведь прошло совсем немного времени, всего несколько лет, а Неверов уже и не верил в подобное ускорение – он даже и не хотел бы его.

Однажды во время славных вечеров, когда Наташа с Вишняковым задиристо спорили, к слову, помянув незабвенного Скобелева-Волобуева, Неверов вспомнил и наказ учителя:

«Ученые не должны закрывать глаза на возможные последствия их научной работы. Они должны себя чувствовать ответственными за все последствия их открытий. Они должны связать свою работу с лучшей организацией всего человечества. Мысль и внимание должны быть направлены на эти общечеловеческие вопросы»…

Заспорили о возможности рационального предвидения и, казалось бы, сошлись на том, что и из самой гуманной идеи открытия можно скомбинировать дикую несуразность. В конце концов, можно ли отождествлять открытие Кюри с последствиями его открытия…

– Однако вот ведь что странно, – раздумчиво напомнил тогда Вишняков, – сбросили на Японию две «маленьких». Утверждают, что один из пилотов сходил или сошел с ума от осознания преступления, а ученые-создатели-изобретатели – все в норме. А ведь пилот всего лишь механизм, исполнитель, придаток к самолету. Что здесь – неуязвимый бонапартизм ученого, или что?..

Неверов слушал рассеянно, не высказывал мнений ни за, ни против, но сознание ответственности уже утвердилось в нем. Наверно, поэтому он и не желал бы повторения тандема.

Но нельзя было перечеркнуть и прошлое. Предгрозьем новой эпохи дышал мир. Мир становился иным, и странно было сознавать, что большинство, подавляющее большинство, не понимают, не разумеют этого. Мир разобщался, разъединялся, хотя по внешним признакам он более сплачивался, объединялся в лице международных рынков, ассоциаций и правительств; мир стремился скрыть свою половинчатость и разъединенность, мир приспосабливался и лицемерил… Читал ли Неверов газету или научный журнал, беседовал ли с коллегами или с Наташей, слушал ли радиообзоры политических комментаторов или наблюдал за встречей глав государств, задумывался ли об ирландских или ближневосточных событиях, взвешивал ли причины и следствия мирового экономического кризиса или задумывался о голодной смерти граждан Бангладеш – во всем, всюду, постоянно он осязаемо ощущал скрытую, но необоримую силу воздействия УП-1 и двойника – Маленькой Ведьмы… Да, они взаимно исключали друг друга, но их исключить пока ничто не может… Уже в близком будущем Неверов предугадывал и различал время, когда численность армий, масса, да и все человечество на международной арене утратят силу влияния и воздействия. Миллиардный мир легко подчинится воле немногочисленной общины власть имущих, международной элите, а мировая политика со всеми возможными организациями и союзами поведет нелепую игру, какие уже и теперь ведутся внутри отдельных государств, где играют в коммунизм, в либерализм и демократию, где торжественно провозглашают свободу и права человека в то время, когда вся сила демоса, разобщенного и разъединенного, ни на минуту уже не может изменить внутригосударственного курса или устройства… Классические революции закончились на планете Земля, по крайней мере для настоящей цивилизации,