Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

«Да, да, начало новой эпохи при дверях. Кто же созидатель ее – элита или я? Но ведь я – лишь щедро оплачиваемый мозг. Я – процесс, готовая продукция вне моей компетенции… М-да, Ванька Неверов – и новая эпоха, что-то не вяжется… А может, права змея, посадив на цепь тигров и заставив их кустарничать? Может, третья сила и ведет к тому, всего лишь иначе измеряя время: не днями, а годами, не годами, а веками… Тьфу, какая путаница, – Неверов даже сплюнул. – Просто необходим мой колпак, невидимый, но прочный колпак, под который можно упрятать любую стаю, любой континент с Маленькой и Большой ведьмами… И колпак такой будет. Будет!» – Последнее «будет» Неверов сказал громко вслух, так что рядом стоящий каменщик Котов, ухмыльнувшись, спросил:

– Чё будет, Иван Андреич?

– Как что? Колпак будет.

– Так это, чай, не колпаком прозывается, а куполом. А колпак только у Сеньки, – все с той же ухмылкой, как будто перед ним не ученый, а Иванушка-дурачок, поправил Котов и заслонился прикурить папиросу.

С утра лил дождь; низко плыли тяжелые темные тучи в сером окоеме, и казалось, что непременно ляжет снег. Но окреп ветер, тучи поразорвало, и теперь они угрожающе, но разрозненно, быстро наплывали на Сущево.

Каменщики-шабашники, невзирая ни на что, с утра были на лесах, с утра постукивали мастерками, с утра на холодном ветру шлепали раствор и кирпич к кирпичу, кирпич к кирпичу строчили карниз. Они спешили – испортилась погода, да и кладки осталось на неделю.

Придерживая рукой шляпу, клонясь под порывами ветра, Неверов шел вокруг по узким жидким лесам. Да, скоро застучат топоры. К середине октября Неверов надеялся уехать в Москву, слишком много накопилось мыслей, слишком тоскливо было здесь без Наташи.

– А что, Иван Андреевич, окрест ни-че-го?! – щуря лукавый глаз и воротя лицо от ветра, оценил все тот же неуемный Котов.

– Ничего, – безразлично согласился Неверов, невольно оглядываясь по сторонам.

В предзимнем сиротстве с трех сторон лежали поля, и только завалавский холм в пожухлой траве и в редком клочковатом кустарнике до самой воды упрямо противостоял и осени, и ветру, и тучам, был независим и прост как Платоновна. Валава – летом беззаботная веселенькая речушка, – скобой обжимая деревню, потемнела, потяжелела; как по мертвому телу косыми перьями под порывами ветра пробегала от берега к берегу мелкая рябь волны.

Сущевские дома в два порядка выглядели бы вполне линейно, если бы деревню не разрывала площадь да сельмаг с неверовским домом выпадали из строя. Сверху, казалось, дома прижаты к земле, низко нахлобучили черные, мокрые крыши. И только дом Неверова под оцинкованным железом, как и Валавский холм, готов был встретить любые невзгоды.

«И ничего-то здесь не изменилось, наверно, ничего, – удрученно думал Неверов. – Точно так же здесь было и пятьдесят, и сто лет назад, только помноголюднее и поживее жили. То же самое и дед с этой высоты видел, точно так же тюкали каменщики… – Резко вырвался ветер, Неверов успел прихватить шляпу – не сбило. На деревню, точно на таран, шла тяжелая живая туча. – Да, да, пора, пора – в лабораторию, в институт. Что-то должно быть… Пора, – уже неоднократно повторял мысленно свое «пора» Неверов с тех пор, как уехала Наташа. Без нее сиротливо, без нее одиноко. – Колпак, может быть, и колпак». – Неверов крепче стиснул зубы, чувствуя, как по голове пробегают мурашки – шевелятся волосы.

– Э, ля, ля, ля! – воскликнул Котов. – Отудобел! Оклемался старый! Ля, мужики, сюда костыляет!

Разгибаясь от кладки, мужики похохатывали и незлобно матюкались. Подпираясь посошком, по деревне плелся Зозуля. Еще утром старик не мог подняться с постели, а вот поди же – поднялся и теперь плелся, как сам он оценивал, инспектировать церковное строение.

31

В тот вечер, когда Зозуля жданно явился на чашку чая и Неверов поделился с ним нахлынувшей идеей, старик и слушать не хотел, да и ушам не верил – ну что гугнит человек: восстановить церковь! И чтобы тотчас и окончательно подсечь, сшибить спесь с Неверова, Зозуля весомо объявил:

– Оно хотя и невелик храм и фундаменту класть не надо, а денег все одно уйдет не мене, чем на дом ушло, а то и втрое. – И старик выставил бородку, как бы говоря: ну, чай, не князь, не тряхнешь калитой.

– А если деньги будут? – испытующе щурясь, наседал Неверов.

– Ну а ежели деньги будут, то власть лысогорская ни в коем разе не позволит. – Уж в этом-то Зозуля не сомневался.

– А если и власть позволит?

Зозуля отворотил лицо, будто и слушать не желал, взялся даже за чаек, но по всему видно было, с каким напряжением обдумывает он ответ. И дрогнул старик:

– Ну, коли вся, то, ядреная масленица, обретаю струмент и тряхну стариной – класть стану.

Наташа засмеялась:

– Дедушка Зозуля, чай, до Масленицы ждать долго!

Дед хмыкнул самодовольно.

– Я Зозуля, а ты – козуля… Мне хочь завтра и Масленица: куплю четвертинку. Платоновна блинов напечет…

И все-таки известие для старика оставалось не больше чем шуткой. Но когда Зозуля услышал, что-де на площади свалили машину кирпича, когда он сбегал на площадь, где собственными глазами увидел кирпич, старый на некоторое время точно лишился рассудка и дара речи. На площади из кучи он взял один кирпич и побрел к Неверову. Того не оказалось. Дома Зозуля положил кирпич на стол, сел подле да так и просидел безмолвно до скончания дня. А утром ни свет ни заря отправился за три километра на центральную усадьбу – к кузнецу. Возвратился к обеду с инструментом. С того дня его точно подменили: важность и деловитость появились во всем его облике, куда и девались словоохотливость и старческая шустрость.

Завоз кирпича поразил не только Зозулю, все сущевцы насторожились, притихли и выжидали – что-то будет. Поутру, выгоняя скотину на пастьбу, бабы без уговора собирались на площади, тихо переговаривались или молча, угрюмо созерцали кирпич, точно перед ними не новый строительный материал, а развалины храма, где под грудами щебня погребены и покоятся их родные и близкие.

Что-то трагичное вселялось в сущевцев.

А когда в августе явились и подряженные леваки, немедля потребовали задаток, а получив задаток, тотчас напились, Зозуля от расстройства чуть было не слег в постель.

– Ах, работнички, ах, сволочи, ах, сукины сыны! – костерил он почем зря. Но каково же было его разочарование в себе,