Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

– Так, так, этого уже мало! Похвальная градация. – Неверов недобро перекосился. – Вот вам еще удостоверение, верите, тоже с печатью, – уже издевательски предложил он.

– О, вы Герой Социалистического Труда?! – Секретарь доброжелательно улыбался.

– Мало?! Вот еще.

– Вы дважды Герой Социалистического Труда?!

– Мало?! – выкрикнул Неверов. – Вот еще!

– Вы… вы… трижды… – невнятно отозвался секретарь.

– Мало? Еще?!

– Да нет, много, – уже робея, ответил секретарь, а заведующий отделом пропаганды и агитации стоял не шелохнувшись.

– Что вам еще угодно? – строго спросил Неверов. – Что? – я спрашиваю.

– Да нет, ничего… Вы строите культовое, ведь это религия.

– Религия, – поперхнувшись, подтвердил и заведующий отделом.

Неверов усмехнулся, снял очки, прищурился.

– Какое вам дело, что я строю?.. Вы даже не поинтересовались, когда я смогу вас принять и смогу ли вообще. Вы отрываете меня от дела, от работы. Может, я Останкинско-Сущевскую башню строю, только вы-то тут при чем? Все. Можете быть свободны… Да, кстати, передайте вашим вышестоящим, чтобы сначала получали разрешение на визит, ну хотя бы у президента Академии наук, и ставили бы меня в известность. – Неверов повернулся и ушел в свою комнату.

Когда же «Волга» поспешно уехала с новой оказией – в областной центр, Неверов засмеялся, но был тот смех сух и язвителен.

* * *

И вот теперь внизу распласталась широкая «Чайка», и какой-то спортивный молодец приглашает вниз. Мужики скучились на лесах и робко поглядывали то на машину, то на Неверова.

Неверов выплюнул размокший окурок сигареты, как бы крадучись взял со стены кирпич, нелепо подмигнул близстоящему Фролову и сказал торопливо:

– Смотрите, смотрите, сейчас как крысы повыскочат.

Ни на лесах, ни на земле не успели сообразить, в чем дело, как Неверов уже опустил кирпич на крышу «Чайки». Кирпич грохнулся, раскололся и съехал на стороны. На крыше не осталось даже вмятины, только кирпичный отпечаток. «Крысы» не повыскакивали. Медленно открылась дверца, из салона машины выбрался Шлакбаумов. Он поднял половинку кирпича, воздел взгляд на Неверова и засмеялся:

– В истории было яблоко Коперника, теперь в историю войдет кирпич Пророкова. Но значит ли это, коллега, что и вы открыли вселенский закон?

– Пока нет! – уже весело отозвался Неверов. – Но, наверно, открою! – И поспешил вниз, предвкушая приятную встречу и беседу. Уже с лестницы он крикнул вверх: – Давайте, давайте, чтобы через неделю покрыли.

Неверов за руку поздоровался с Шлакбаумовым, оба они сели в машину, но, к удивлению наблюдавших, «Чайка» развернулась и бесшумно и плавно покатилась по дороге в сторону Лысогор.

– Ну, вот и достроился строитель – увезли, а ведь я предупреждал, – произнес громко и членораздельно невесть откуда появившийся Суруганов. – Повезли, – как приговор повторил он и ладошкой плашмя изобразил, как плавно покачивается «Чайка».

32

Все в мире шло своим чередом: как и прежде, люди жили, делая каждый свое дело. Каменщики вооружились топорами – стали плотниками: живо поставили стропила на четыре ската, связали слегами, обрешетили крышу и временно покрыли толем. Зозуля поуспокоился – дожди не повредят, строение под крышей – и дал волю своему недугу, слег в постель окончательно. Платоновна топила печи в пустом доме Неверова, своевременно протирала пыль и поливала буйно цветущую герань. Все путем: кончилось лето, уехал и Харлампий Иннокентьевич, прозванный в деревне Полоротым. Придет весна, пригреет солнышко – приедут дачники. А пока сей, дождь, поливай на будущий урожай…

Трудно было узнать, как протекает жизнь в доме 144 г по улице Льва Толстого.

В своей однокомнатной квартире по улице А. Эйнштейна напряженно трудилась Наташа. Она приняла советы Неверова: забросила все второстепенное, общеобразовательное, занималась специальными и высшими науками. Обязаловкой ее не обременяли. Молодой доктор наук Волгин своевременно на ученом совете доложил, что Валуева – феномен и что уже теперь по специальности она может защитить звание кандидата наук…

И Москва, пожалуй, не изменилась, если не считать, что многие обитатели просвещенной столицы чаще прежнего с тревогой стали посматривать на небо да пристальнее всматриваться друг другу в лица, точно отыскивая или узнавая кого-то в массе, но все это молча, даже без шепота.

По-прежнему в Театральном переулке или вокруг первопечатника Ивана Федорова толчется по субботам и воскресеньям черный книжный рынок – поднялась в цене до пяти номиналов приключенческо-детективная и сексуальная проза. Здесь же прогуливаются и живые детективы, да и сами книгопродавцы и книгообменщики таинственно, с поднятыми воротниками тихо рекламируют и выспрашивают товар… А вот в Банном переулке, за двумя углами от проспекта Мира, голоса не приглушают – здесь громогласно вершатся квартирные проблемы: съезд, разъезд, обмен, размен, купля, продажа, с пропиской, без прописки, с придачей или с прикупом. Точно на восточном базаре, взывает живая реклама:

– Пригород на город, пригород на город…

– С удобствами, с удобствами, зеленую зону, зеленую зону, два человека…

– Метр 350, метр 350 с пропиской, однокомнатную, двухкомнатную, метр 350…

По-прежнему снует с авоськами и сумками воскресная Москва, а миллионы проезжающих и приезжающих на буднях увозят продукты питания туда, откуда неделей раньше эти продукты питания были привезены в Москву. Словом, все течет…

А между тем с тех пор, как Неверов пожал руку Шлакбаумову и оба они сели в «Чайку», которая, увы, развернулась в сторону Лысогор, с тех пор минули месяц и еще два дня. За это время Неверов на собственной практике познал закон: свобода есть сознание необходимости. Как только он осознал необходимость, вытекшую из собственного бессилия, так он почувствовал себя свободным – и успокоился. Вне науки академик оказался слишком слабым, чтобы силой разрушить навязанную ему необходимость. Кроме капризов по мелочам, он ничего не мог выставить. И ученый капризничал, капризы его удовлетворяли, что и помогало в какой-то мере сохранять от разрушения собственную личность. Безмолвная обслуга педантично выполняла его требования, правда, кое-какие требования не выполнялись: по-прежнему дверь запирали, не было и связи с внешним миром.

Небольшая высокая комната со слепым окном, тихая массивная дверь с глазком; стол, стул и кровать – все намертво вмонтировано в пол. С одной стороны от двери шкафчик в стене, с другой стороны – туалетная комнатка, но без зеркала. В этих стенах и провел Неверов месяц и еще два дня.

Здесь все подчинялось тишине, хотя нередко откуда-то доносились приглушенные крики. Первые дни Неверов лишь пожимал плечами, когда обслуга – мужчины в белых халатах, женщин здесь не было – буквально не реагировала на его вопросы. Можно было подумать, что все здесь глухонемые. И только лечащий врач был словоохотлив, но и тот ухитрялся не отвечать на задаваемые ему вопросы.

Накануне лечащий