Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

Двери открылись, и коллеги гуськом направились к выходу. Неверов надеялся как-то уяснить свое положение, тем более рядом был всемогущий Хам, но все кончилось нелепо – они уходили. Наконец спохватившись, видя, что сейчас и закроется дверь, он окликнул:

– Хам!

Все трое медленно повернулись, все смотрели на Неверова как на чудака по меньшей мере.

– Это вы меня так? – с удивлением и укором спросил Кроль. – Нет. Его? – и указал пальцем на Хама.

Неверов кивнул: да.

– Простите, – учтиво сказал Хам, – не Хам, а Харитон Иванович Новгородский, консультант по нервно-психическим заболеваниям.

И опять почудилось Неверову – Хам подмигнул заговорщически. Неверов застонал и беспомощно опустился на стул. Хотелось плакать. Дверь бесшумно затворилась – и на запор…

«А ведь со мною, действительно, что-то происходит, я болен – ни мысли, ни воли», – содрогаясь, уже в слезах думал Неверов.

Да, происходило что-то противное: почему не возмутился самим фактом водворения в лечебницу, с какой стати начал пенять на быт и условия? Но даже в одиночестве он не в состоянии был ответить – почему, с какой стати? Неверов вдруг до осязания понял личную незащищенность, щит науки как будто навсегда был утрачен. С содроганием он думал, что вот теперь вся его последующая жизнь будет зависеть от доктора Кроля… Появление и поведение Хама вообще казалось верхом нелепости, Неверов уже сомневался, а Хам ли то был? А если это галлюцинации? А если… И слезы, слезы катились по размягченным щекам академика.

Действительно, творилось невероятное, и это невероятное не поддавалось анализу. Вся логика рушилась при первом же столкновении внутреннего личного состояния с внешним поведением… Неверов сознательно заискивал даже перед обслугой, не говоря уже о Кроле. Его перевели в двухкомнатную палату со светлыми окнами (хотя и за решеткой) в больничный двор, малейшее его требование тотчас предупреждалось, с ним обходились любезно и учтиво, его лечили, о нем пеклись, а он часами просиживал за столом, но ни одна светлая мысль не посещала его: хаос, пляска словесной шелухи – и только. Он не мог хотя бы сосредоточиться, чтобы уйти из этого мира, и ото дня ко дню осознанно утрачивал остатки воли… Он суетливо закатывал рукав или расстегивал и спускал кальсоны, когда трижды в день к нему приходили делать укол. Он понимал, что даже здесь угоднически суетится, но ничего не мог поделать с собой. Понимал он и то, что за малейшую услугу благодарит низкопоклонно, с самоунижением. И это вопреки сознанию повторялось и повторялось.

Прошло еще полмесяца. Ежедневно его навещал Кроль. И ежедневно с утра Неверов намеревался спросить, а кто же такой – Харитон Иванович Новгородский? Почему до сих пор не навестил Вишняков? И главное, когда же наконец закончится курс лечения?.. Но приходил Кроль – вопросы блекли, глупели, обесценивались; Неверов робел, точно боялся потревожить делового человека или показаться наивным, навязчивым, и всякий раз с какой-то стати начинал жаловаться на слабость, на недомогание или нес околесицу, отвечая на нелепейшие вопросы Кроля. А тот, например, вдруг спрашивал: «Кто сегодня ночью к вам приходил?» (И Неверов пытался вспомнить, а кто же, действительно, приходил?) или: «Долго ли просуществует вымощенная гранитом Красная площадь?», «А может ли человек ходить пешком по воде?» и т. д.

Сознавая себя беспомощным, Неверов все чаще тихо и безутешно плакал, после чего клонило в сон. А спал он как никогда – добрую половину суток.

Прошло еще две недели, когда перед обедом, как снег на голову, объявился Вишняков. Но что это была за встреча: как жидкий куль обвис на руках Неверова старик – куда и девалась его энергичность.

– Ах, мой милый, ах, дорогой мой, как же это так, как же? – роптал Вишняков в плечо Неверову. И тотчас, почему-то шепотом, предупредил: – Разрешили, всего на пять минут разрешили.

И это пятиминутное предупреждение, возможно, и заставило Неверова сосредоточиться, взять себя в руки. По крайней мере, он тотчас – и тоже шепотом! – сказал в ухо Вишнякову:

– Успокойтесь, успокойтесь, я ведь ничего, я здоров… Передайте моим и Наташе, где я, и скажите, что я непременно хочу их видеть…

Они сели к столу, вздыхали, улыбались друг другу, но по делу так и не поговорили. Время истекло. Вошел медбрат со шприцем в руках, бесцеремонно объявив, что режим нарушать не следует. Прощаясь, Вишняков шумно вздыхал, пятился к двери и подмаргивал одновременно обоими глазами: крепись, мол, все будет хорошо, все исполню, все сделаю…

А накануне Нового года так же неожиданно вдруг объявилась Ева. И эта встреча прошла нелепо, слезливо, хотя и длилась не пять, а десять минут. Ева не давала ему говорить. Неверов не противился, он понял, что она пришла высказаться. Она страждуще припадала к его груди, слезы текли и текли по щекам, но в то же время она шептала еле слышно, безостановочно и заранее продуманно:

– Иван Андреевич, Ваня… я тебя любила, я тебя люблю, я уезжаю навсегда, ты меня не увидишь… нет, нет, не спрашивай, куда и зачем, и почему, молчи, молчи, слушай… откажись от уколов, проси заменить таблетками, а таблетки не глотай: под язык, а потом в унитаз… понял, Ваня? Понял? Запомни: откажись от уколов, таблетки не глотай, делай хорошую зарядку и обтирайся холодной водой. Запомни, запомни это…

И этот шепот «запомни, запомни» насторожил Неверова. Он легонько стиснул Еву, сказал неуверенно:

– Не уезжай, не надо…

– Молчи, молчи… так будет, и я не вольна. Прощай… и ни слова, ни слова.

В последнюю минуту, когда медбрат уже остановился за дверью, он шепнул Еве:

– Скажи Наташе, чтобы пришла.

– Она придет, обязательно придет… Люби ее, люби, – Ева горько заплакала, – люби ее, Наташа – твоя дочь… молчи, молчи – она твоя кровная дочь…

На этом и расстались. Неверов настолько был поражен, что даже не запомнил, как ушла Ева, как ему сделали укол. Он стоял, придерживая спущенные кальсоны, и плакал – беспомощность и страх.

Слова Евы он запомнил твердо и навсегда, понял твердо и то, что встреча, действительно, была прощальной, что Еву он не увидит и что на этот раз, возможно, впервые она была искренней и откровенной.

После укола и обильных слез Неверов крепко уснул, и впервые за всю свою жизнь он видел себя во сне двадцатипятилетним кандидатом наук и ее – Катю. Все те далекие дни, проведенные вместе, пережил он заново в одном сне. И восстанавливались подробности, просыпалась память, после чего не могло уже быть сомнений: Наташа – его дочь…

Когда Неверов проснулся,