Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

Теперь вот и дума: лучше будет, если я хоть полгода в году буду вдали от официального глаза? Легче, как ты говоришь, и мозги пудрить, и выкручиваться. – Неверов усмехнулся. – Я теперь вроде ученый-надуватель.

Хам улыбнулся, с позволения закурил и заговорил доверительно, простодушно:

– Ах, мой мальчик, мой академик, мы без малого двадцать лет однокашники… Двадцать лет, подумать только – четыре пятилетки! И все эти пятилетки я – невидимый ваш сотрудник, покорный слуга. Только вам слава, почет, премии, дотации, звездочки, а меня нигде-то и не упомянут…

Внутренне оставаясь настороженным и трезвым, Неверов с искренним недоумением смотрел на Хама. А Хам, казалось, сейчас и пустит слезу.

– Я забочусь о быте, готовлю кофе, а теперь без божественной Эвы жарю антрекоты и отбивные, цербером охраняю ваш покой… Хоть бы медалишку за опекунство отчеканили, что ли… Да-а, много, много мы соли общей слопали. – Хам поджал губы и резко вскинул голову. – Так неужели, Иван Андреевич, вы думаете, что я так-таки и не знаю, не изучил вас?! Вы можете околпачивать их, пудрить мозги им, но мне-то зачем – не надо. Вы, действительно, надули их, и ловко, право, не ожидал от вас такой квадратуры. Похвально, ничего не скажешь. Но, Иван Андреевич, вы ведь смываетесь отсюда, чтобы лишний раз не воткнуться в глухую стену – как тогда. Теперь ведь это вдвойне чревато…

– Хам, вы все знаете. И логики тебе не занимать, но, увы, сегодня ты меня переоцениваешь. – Неверов развел руки, заметив, однако, как по лицу Хама скользнуло сомнение.

– Может быть, все может быть, – учтиво согласился Хам. – Но я верю, что академик Неверов-Пророков не сказал своего главного в науке. Скрывшись, он будет заниматься главным, а колпак – на то он колпак и есть… – В одно мгновенье от застенчивости и добродушия Хама не осталось и следа, и он заговорил так, как говорят военачальники перед сражением: – Сознательно или нет, но вы бежите и от меня, от моей масштабности и глобальности – вас это страшит. – Хам заложил большой пальчик за жилетку, остальными постукивал себя по груди. – Так вот вам мой добрый дружеский совет: от меня вы и не пытайтесь скрываться – во-первых, бессмысленно, во-вторых, без меня вы безвозвратно погибнете – это я говорю, Хам, а Хам не ошибался. Я молчу о строительстве пирамиды – это шалость, хотя и пошлая, но не менее опасно превратиться в домового. Не забывайте, вы человек мировых масштабов. Таким, как мы с вами, всегда тесно… Если вас мог еще как-то понять покойный Шлак, то теперь пойму только я. Только я, – убежденно повторил Хам. – Только под моей эгидой, иначе – кранты… Вы гениален, а гениев признают после их смерти. Вам будет одиноко и трудно, и вы придете ко мне – о, на меня вы можете положиться в любое время! Итак, не превратитесь в домового, будьте рациональным глобалистом в науке: перед вами цель, идея, и не надо колесить, прямо – и за горло…

Неверов тихо засмеялся:

– Старый сущевский Зозуля по такому случаю сказал бы: прямо только вороны летают да сверху падают.

– Н-да, – Хам глубоко вздохнул, – к огорчению, может быть, но Зозуля больше этого не скажет и ничего не скажет. Зозуля погребен.

Неверова передернуло, он прошел к столу, закурил, горестно покачал головой:

– А я ему, понимаешь ли, для очков оправу купил… И что за год – утраты, утраты…

– Да, да, – согласился Хам. – Ну а по части ворон или воронов – старо. С времен начала века в чести ястребы, они бесстрашны и на добычу падают камнем, прямо. Только так.

– Мажет быть, не знаю, – рассеянно теперь уже согласился Неверов, обводя взглядом свой кабинет и невольно думая – в который уже раз после больницы: «Весь этот холодный дом как гробница, эти высокие потолки и стены – холодное, чужое; не зря Наташа не желает расставаться со своей комнатушкой… Наверное, уже плещется в Валаве, ходит в лес, а вечерами с Платоновной распивают чаи… Ах, Зозуля, Зозуля… Через неделю-две надо бы ехать…»

И вновь Хам заговорил по-отечески благодушно:

– Ах, мой академик, хотите, я подарю вам перстенек, как символ нашей связи и дружбы? С зеленым камнем.

Неверов снял очки, рассматривая, покрутил перстень.

– А что это? Череп, кости?

– О, это не простой перстень. Он принадлежал Николаю Толстому, то есть отцу Льва, да. Это перстень масонской ложи… О, франкмасоны – люди передовых идей. Новиков… декабристы и даже ворона Керенский. Впрочем, Пушкин и Толстой, но эти велики, не вмещались в ложи. Это для справочки, так, чтобы не смущало. Приятно, не правда ли, иметь такой перстенек?.. Для памяти. Вот и помните, Иван Андреевич: я там, где сомнения, я рассекаю узлы… Позовите – и я приду, будет трудно – помогу… Я бы поехал с вами и к пирамиде, но, увы, пока вам лучше побыть без меня, тем более вы ведь и от меня бежите, впрочем, и от себя – тоже. Ну-ну, только помните. – Хам засмеялся бисерно в нос и, как это показалось Неверову, заколыхался водянисто, поплыл в табачном дыму. – Для памяти… И не забывайте – вы должник.

38

Весть по Сущеву разнеслась мгновенно: сам приехал, привез попа с дьяконом и все для церкви – две машины, все запечатано, видать, иконы, кресты и все другое.

И потекли сущевцы на площадь, как, бывало, на погост в Родительскую субботу.

Белое здание под сверкающим на солнце куполом и крышей, в яркой зелени июльской площади, действительно, выглядело красочно и торжественно, и, действительно, не хватало позолоченного креста, чтобы люди поверили в чудо.

Зеленая площадь была рассечена людскими тропочками, кольцом вилась тропочка и вокруг здания. Но даже коров и коз бабы старались не допускать на луговину, чтобы вида не портить, и сетовали, что вот-де рядом обставленный водочными ящиками сельмаг, где вечно мужики опохмеляются; а механизаторы устраивают стоянку машин и тракторов, так что и траву вокруг сельмага выедает бензином да соляркой.

Задним бортом к двери стояла грузовая коричневого цвета машина под брезентом. И не раз уже видели собравшиеся поодаль, как к машине выходил мужчина – бородатый и волосы до плеч. Видели все это бабы, сомневались, надеялись, а подойти совестились. Когда же к ним прибилась и столетняя, ее-то бабы и направили депутатом – повыведать.

Неверов вышел навстречу к старухе, громко поздоровался:

– Здравствуй, бабушка!

– Осподи, здорова. – Тряся головой, старуха пыталась разогнуться, но ничего не получалось, и она выворачивала голову набок. – Ты, Иван?

– Я.

– Сам