Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

за пределы досягаемого, – все наши потуги будут тщетными, и нам никогда не достигнуть хотя бы ближайшей отдаленности: материальная частица распадется в пространстве, а на земле между тем начнется новый цикл материализации. Ракеты, спутники, корабли, действительно, – не больше как ребенок, который кружится вокруг себя. Да, есть иные скорости, но они были бы опасны, как огонь в руках ребенка. Зато уже сегодня мы могли бы использовать силу воздействия на нас тех будущих так называемых скоростей…»

Однажды Неверов не без удивления вдруг отметил, что почерк его не то чтобы изменился, а стал неопределенным. То он писал размашисто и крупно, то буковки ложились убористым бисером, то вдруг появлялась школьная округлость. Причем периодически почерки повторялись. Пораженный, Неверов вскоре как будто нашел объяснение такому проявлению. Когда же начал записывать это объяснение, то обнаружил, что пишет с левым наклоном – так вообще никогда не писал, и это обстоятельство разрушило было сложившееся объяснение. Он оборвал фразу, отложив запись до следующего раза…

Иногда поражали и обыденные явления, но зато оставались без внимания, казалось бы, совершенно невероятные. Так, вечером, перед тем как лечь спать, Неверов услышал голос Наташи, как будто она стояла рядом или же была в соседней комнате. Наташа сказала: «На лето я не приеду в Сущево. Жаль. С экспедицией еду на Байкал. – Вздохнула и добавила: – Вот так».

– Что же делать? – ответил Неверов. – Действительно, жаль, но экспедиция необходима. – Он добродушно усмехнулся. – Ладно, пора спать.

На следующий день он написал ей письмо, советовал быть на Байкале осторожной, не увлекаться купаньем, обязательно носить сапоги, потому что в тех краях водятся ядовитые змеи… Через неделю он получил ответ с массой вопросительных и восклицательных знаков.

– Странная, дурашка, – добродушно проворчал он. – Сама же говорит, а потом спрашивает – откуда узнал?

Именно в ту одинокую зиму Неверов не только обрел внутреннюю сосредоточенность, но и осознал, что в нем сокрыто нечто такое, что не подчиняется ему самому, что существует в нем и одновременно вне его. И эта составная сила независима и неподвластна в его физической жизни.

Составляющие Я иногда сливались в нем, но иногда они ощутимо раздваивались, разъединялись – и тогда наступали добрые минуты отдыха.

После двух пополудни он ложился на диван, отдыхая и дожидаясь, когда Платоновна накроет на стол, и мирно беседовал, изредка запрокидывая голову, вскидывая взгляд за подушку, на валик. Для Платоновны весь этот разговор представлялся лихоманкой, ляховщиной, так что однажды она остановилась перед диваном и строго спросила:

– А ты с кем это, Андреич, калякаешь?

– Как с кем? – удивленно спросил Неверов, оглядываясь. – Сам с собой, Платоновна, и разговариваю, сам с собой. – Хотя ему при этом всегда казалось, что собеседник сидит рядом и даже ведет беседу.

– То-то и оно, что с собой, – укоризненно заметила Платоновна. – Вот, Андреич, мой сказ тебе: обкручивает тебя лукавый, а тебе, погляжу, и заботушки нет; окстись, Андреич, не то залихоманит; ежели уж жену заводить не желаешь, стало быть, любил первую, ладно, в бобылях доходишь; так хоть завел бы ружьишко да собаку, глядь, на охоту бы и сходил. А то пишешь да пишешь, а теперь и калякаешь сам с собой. – Она внушительно погрозила пальцем: – Не калякай с собой, негоже так.

Неверов добродушно посмеивался, даже не вникая, не думая о том, что вещает ему эта деревенская баба.

Что угодно могла предполагать Платоновна, на что угодно могла намекать, но сам-то Неверов сознавал себя настолько окрыленным, и совершенным, и вездесущим, что нимало не сомневался: если и будет им открыто и утверждено нечто сверхвеликое, то это должно свершиться скоро, потому что не может человек беспредельно долго сознательно оставаться вот таким, двуединым и сильным.

«Ты совершенный», – все тот же голос шептал на ухо.

40

В вытяжках под куполом поселились-таки голуби. Голуби давно покинули Сущево, изредка налетали, но на чердаках и дворах не гнездились, теперь же прилетели – и загнездились. И это обстоятельство, как ни странно, смягчало сердца сущевцев, примиряло с существованием Неверова. Лабораторию бабы так и обходили стороной, а вот на голубей издалека засматривались.

Неверов же к птицам оставался безразличным. Живут – пусть живут. Но иногда они не только раздражали его, но и мешали ему. Чувствительные приборы регистрировали нечто, от них исходящее, – и воркованье. А голуби, как назло, тогда и начинали пыжиться и стонать, когда Неверов работал именно с приборами. И все-таки чаще он не замечал их.

Приспела первая мартовская оттепель – несколько дней кряду голуби канючили, стонали. Неверов покусывал губы, грозил кулаком вверх… Работали все «телевизоры», компьютеры, демонстрируя понятное лишь Неверову хаотическое мельтешение; тихо, протяжно завывали приборы; что-то постукивало, на небольшом щите вспыхивали сигнальные и контрольные лампы, а за щитом как будто кто-то натруженно сопел. И все это подчинялось Неверову, все напряженно трудилось; и только «Катя», занимавшая всю алтарную нишу, «Катя» – безмолвствовала. Неверов сомневался и не мог понять: или она «мертва», или же она и внешняя среда пока в стадии отчуждения.

О, эта голубятня! Неверов прислушался и только тогда понял, что там, наверху, происходит что-то необычное: не воркованье, а хлопанье крыльев, вскрики птиц доносились до слуха.

На отдаленной тропке несколько баб, тыча пальцами на купол, о чем-то галдели. Отбежав от двери, Неверов вскинул голову, но и тогда не сразу понял, что происходит. Стая ворон без крика носилась вокруг купола, и как только из купола вырывался голубь – вороны набрасывались на него: перья, пух – и с коротким писком голубь падал на снег поодаль. Там его доклевывали.

– Гей, кши! – Неверов взмахивал рукой, но вороны не обращали внимания, продолжая свою расправу, вероятно, над обезумевшими голубями. Ничто уже не могло помешать кровавой бойне… Все закончилось быстро. Когда голуби иссякли – не вырывались из-под купола, в одну из отдушин протиснулся и с трудом выбрался ворон: он потянулся, оттолкнулся и прямо взлетел на крестовину антенны, и там уже, взмахнув напряженно или угрожающе крыльями, победно вскрикнул: «Карл!» – и начал очищать клюв от налипшего голубиного пуха. Стая еще покружилась, а затем как по команде разместилась в отдушинах и по нижней крестовине антенны.

Бабы на тропе гудели. Неверов покачал головой, пожал плечами и ушел в лабораторию. С тех пор воркованье и «еще что-то» ему не мешало, с тех пор под куполом жили вороны. Но вели они себя тихо, базарить улетали на деревья.

Неверов в тот же день забыл о происшествии. Зато сущевцы, очевидцы, еще долго рассказывали по деревне о расправе ворон