Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

– Приехал.

– Вишь, как отладили. Гоже.

– Хорошо.

– Сельпу бы убрать отсель, а то едина пьянь туточки.

– Уберу, уберу, – подумал, – точно уберу.

– Я, чай, не вижу, а бабы – ти бают: под куполом дырок натворили – на што?

– Для голубей.

– Вона. Божья птица. А крест, чай, поставишь?

– Поставим… только не сразу. – Неверов засмеялся, доверительно тронул столетнюю за горбатую спину.

– Осподи, Осподи, благодетель ты наш, Осподи, – повторяла она, слепо тычась в живот Неверову. А тот удивленно сторонился, не догадываясь, что старуха ловит его руку – поцеловать…

Нелепая, невероятная, но все-таки весть о том, что в Сущеве порушенную церковь восстановили и теперь открывают, неслась по округе галопом. Мало кто верил этому, чаще посмеивались – в Лысогорах храмы как после немецкой бомбежки, а тут открывают!.. Да и то верно, что следом – медленнее – расползалась и другая весть: церковь-то в Сущеве без колокольни и без креста! И этому верили – значит, что-то спонадобилось, химичат что-то…

Нельзя сказать, что сам Неверов не знал и не задумывался над этим. Знал и задумывался, но лишь краем сознания, той его частью, которая все воспринимает в форме игры, даже жизнь, не придавая происходящему ровно никакого значения. Он и о религии, о вере иногда задумывался, но лишь как о занятии для непросвещенных, для массы или черни. «Да, им это нужно, потому что темные и кроме жить нечем. Одним футбол или хоккей, другим – религия, – не раз подобно думал он. – На земле не Богочеловек из сказок, а реальный Человекобог – такие и должны править миром…»

Понятно, к последним относил он и себя, вовсе не задумываясь о том, что на земле и князь тьмы вездесущ…

Воспитанный и выросший в советском атеизме и в науке, Неверов и представить себе не мог, как это, если, действительно, ученый, может верить в Бога и даже ходить в церковь, зажигать там жертвенные свечки, о чем-то просить. Можно, конечно, и ходить, но это значило бы опуститься в невежество… При этом Неверов не раз ловил себя на мысли: «А как же Паскаль?»

* * *

Ежедневно в Сущево приезжал маленький автобус (пазик), ежедневно что-то сгружали, что-то увозили, а однажды – и это видели сущевцы – выгрузили штук восемь телевизоров. Вскоре над куполом вознесся и «крест» – антенна специальной конструкции.

С утра до вечера, а то и по ночам внутри работали. Нередко из отдушин валил желто-коричневый едкий дым. А когда бабы пытали Платоновну, что это там антихристы замышляют, Платоновна толком ничего не могла ответить.

– Катю, вишь ли, какую-то ладят, – шепотом сообщала она; бабы презрительно кивали головами: так, мол, так.

К концу лета тропочки через площадь позарастали. Нечего делать на площади, да и сельмаг теперь размещался в бывшем доме Зозули. К зиме и проезжая дорога перед площадью дала финта в сторону. И только столетняя так и ходила молиться на храм.

В сентябре уехала Наташа, а вскоре после Нового года Неверов отправил в Москву и своих учеников, объяснив это тем, что они – и никто другой – должны работать там, выполняя его задания по прямой связи. В действительности причина была несколько иная. Установку смонтировали вчерне – трудоемкая работа была завершена. Но то главное, что, по мнению Неверова, в неизвестном будущем должно бы оживить установку, сохранялось в тайне. Предосторожность Неверова перешла в подозрительность, поэтому он и поспешил отправить помощников, да они и сами желали расстаться с Неверовым после того, как стало известно, что без самого «Аквариум» бездействует.

Неверов остался один.

39

К шести утра он уходил в лабораторию, а ровно в два пополудни возвращался домой – к обеду.

После отъезда Наташи Неверов редко ходил специально на прогулки; как-то само собою не стал бриться и теперь оброс бородой и усами; зима выдалась снежная, он носил широкие мягкие валенки с голенищами выше колен; к Новому году вместе с поздравительным адресом из райкома партии ему прислали овчинный полушубок из дубленок. Неверову настолько по душе пришелся легкий теплый полушубок, что он и признавать не хотел свое зимнее пальто.

– Ты у нас, Андреич, как лесник, – с усмешкой заметила как-то Платоновна…

После обеда он обычно мельком просматривал газеты и свежую корреспонденцию из Москвы. За это время Платоновна успевала убрать со стола, вымыть посуду, приготовить кипяток для кофе: она спрашивала, не надо ли чего еще и тихо-тихо выныривала до вечера.

Неверов садился за работу.

Он не запомнил, когда начался этот обновленный процесс, но сознавать – отчетливо сознавал: работает иначе, думает иначе, да и весь иной – не тот, что был до Сущева и психушки. Если, бывало, каждую стоящую мысль он спешил проверить цифрой, то теперь цифры отодвинулись к более конкретному, к цифрам он прибегал в лаборатории. Дома же за рабочим столом чаще приходило желание запечатлеть мысли словами, причем и слова ложились необыкновенно простые и внятные. Неверов ежедневно писал, но все написанное трудно было назвать целевой работой. Это, скорее, был краткий дневник, записи того, что поразило в последнее время или даже в последний момент… Так, любопытно, один из космонавтов прислал пространное письмо, рассказывал о личных душевных переживаниях во время полета и, между прочим, заметил, что в какой-то промежуток времени он почувствовал, что все существующие космические скорости в пространстве напоминают скорость, когда в детстве, раскинув руки, кружились вокруг себя – долго-долго: кажется, кружишься быстро, все мелькает перед глазами, а на самом деле уже еле-еле поворачиваешься вокруг своей оси… «Я почувствовал, – писал он, – что есть в природе скорости, которые, возможно, тысячекратно превышают скорость света, и что те скорости подобно мысли способны переносить в далекие, зазвездные миры. Чувство это я настолько пережил, что оно как будто материализовалось и живет во мне…» После этого письма Неверов несколько дней писал о будущих безракетных путешествиях в космос. Писал легко, с улыбкой, не напрягая мышления. Он и не пытался доказать, убедить, он не предугадывал, не выставлял гипотез, он писал так, как если бы уже пережил все это, а теперь делился впечатлениями на пресс-конференции. Проскальзывали даже подобные фразы: «Посещая иные миры, общаясь с тем, что не поддается ныне объяснению и что невозможно пока объяснить словами, мы, наверно, не обогатим себя, мы не получим каких-либо приобретений, потому что лишь приоткроем шторку и заглянем в свое несовершенство… До тех пор, пока мы будем обременяться материальной оболочкой – корабли, ракеты и т. п., то есть при помощи земного будем пытаться проникнуть