Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

– Хам, значит? Мы его Хамом и назовем. Хам, иди сюда! – строго окликнул Неверов, хлопнув себе по колену. «Малыш» заглотил колбасу, завилял хвостом – и к Неверову. – Хам, Хамчик, – приговаривал Неверов, поглаживая острую морду собаки. И трудно было понять, чему он больше рад – Хаму или коллегам.

Шеф остался недоволен работой сотрудников. Раздражала, ко всему, их настойчивая поспешность получить темы для докторских диссертаций. А главное, он почему-то твердо решил, что приехали они с каким-то определенным заданием. Решив так, Неверов и сам повел себя престранным образом… В лаборатории с внешним огорчением заявил, что пока никаких сдвигов в исследованиях нет; даже не ознакомил с регистрацией наблюдений и расчетов. В конце концов «признался», что в лабораторию заглядывает лишь от случая к случаю, созерцает природу, поэтому, мол, и хорошо, что привезли собаку.

Неверов повел их в окрестный лес, где до того и сам ни разу не бывал; предложил вдруг съездить на Волгу – искупаться; водил на строительство школы – хвастался. А вечерами как бы между прочим пытался заставить молодых людей фантазировать на тему. Но молодые люди поражали твердым рационализмом: фантазией они не увлекались, двадцатый век не признает утопий – как-то было высказано и такое мнение.

После всего Неверов предложил съездить в Лысогорский музей. Съездили, но на следующий день засобирались в Москву. И тогда Неверов окончательно убедился, что он несостоявшийся учитель, а они – несостоявшиеся ученики.

Перед отъездом они поинтересовались, не передаст ли он какой-либо отчет в Академию, ведь прошел год. Неверов развел руки:

– Так и скажите: отчета нет, отчитываться Неверову не за что – и нечем…

А вскоре после их отъезда позвонили из Академии, предложили приехать на ученый совет.

Неверов усмехнулся и в форме шутки ответил:

– Мне некогда, пусть совет ко мне едет…

Однако в тот же час позвонил в Министерство обороны, сообщив, что через год-полтора можно ожидать первых результатов, все идет отлично, а к слову, посетовал на назойливость Академии…

* * *

Закончилась цветущая, благодатная весна. В мае прошло несколько ливневых дождей с громом. Но жара держалась необыкновенная – термометр показывал до 35 градусов. Косили рано, радовались – без дождей управились, хотя уже тогда дождь был нужен. Но небо даже облаками не заволакивало. Сельские жители твердо знали – лето бедовое, и действительно, в огородах все вяло, сваривалось в зародыше, несмотря на полив; в полях желтели несозревшие хлеба, покосы «для себя», которые выделяли колхозникам в самые крайние сроки, чтобы не терять колхозу рабочих рук, – покосы погибли. А вскоре начались пожары. Километрах в пятнадцати – севернее – горело болото, за центральной усадьбой колхоза горел лес. Дымом заволакивало от горизонта до горизонта, а когда ветер тянул с севера, то даже на солнце можно было смотреть незащищенным глазом. Расплодилась масса слепней, стадо выгоняли рано утром и вечером, днем скотина ревела во дворах. Люди горестно вздыхали и слезно жаловались друг другу.

Неверову надоедал дым, жара его не беспокоила – и дома, и в лаборатории прохладно.

В лаборатории у него висел барометр, и к двум часам кто-нибудь из сущевцев обычно поджидал его, чтобы спросить, не показывает ли дождичка. На этот раз ожидали три бабы. Он уже ответил, что дождя не показывает, когда подоспевшая четвертая с ходу обрушилась на него с бранью.

– А им-то какая печаль! – для начала выкрикнула она. – Ертики окаянные, все испохабили! Погибели на вас нет! То взрывают, то в небо дурь всякую запускают! Дохимичились, попритчило бы вас!.. Не боюсь, что буркалы-то выставил, и ты такой же бес! Чернушник и есть Чернушник! Да еще в церковь, срамник, впятился! Только Бог-то долго терпит… долго! – Ее унимали, одергивали, а она еще пуще блажила, взбалмошно размахивая руками. – Да больно бьет… Атомщики антихристовы, чтоб вы сами посгорели, ироды!..

Неверова точно палкой по голове чмокали. Наконец, морщась, склонив голову, он быстро пошел к дому. А баба все выкрикивала и выкрикивала злые проклятья – хлесть, хлесть, по затылку, по затылку.

Весь день Неверов не мог освободиться от истерического крика женщины. Никогда он и предположить не мог, что полуграмотная колхозница так плохо думает об ученых. Невольно складывались выводы:

«Ну, академик, ну, ученый, а что я для нее? В ее понимании я лишь уродую природу – и никакой пользы. А что? Для нее лично я никакой пользы и не приношу, скорее наоборот. Миллиардные затраты – их средства. И какое ей дело, что мои открытия обеспечивают ее безопасность… Впрочем, бояться ей некого, терять ей нечего… Но с чего бы она так обозлилась, ведь не только ненависть к ученым кричала в ней?»

Вскоре Платоновна разъяснила вопрос: у бабы подохла корова. Среди поля в кучу с весны свалено минеральное удобрение – корова нажралась и пала.

Неверов велел немедленно позвать бригадира. Бригадир явился. Не поднимая от стола гневного взгляда, Неверов сказал:

– Удобрение – в хранилище, под замок. Приведите этой женщине лучшую корову. И чтобы сегодня же! – во весь голос выкрикнул он, сам вдруг поразившись, что умеет так возмущаться.

На следующий день пришла пострадавшая, Христа ради просила прощенья. Неверов не мог с ней говорить, старался даже не смотреть на нее. Платоновна насилу увела бабу.

43

Платоновна пеняла на дуру, разумея, что весь грех от нее. Она тайком даже сбегала к врачу, просила, чтобы тот прописал что-нибудь Андреичу, а то он очень уж больно переживает бабью хулу.

Милосердная Платоновна и не подозревала, что ее Андреич теперь уже раз и навсегда забыл о площадной брани и что чувствует он себя, может быть, как никогда превосходно. Но ведь ничем другим она и не могла объяснить поведение Неверова: последнее время он не только с ней или с Хамом, но даже сам с собой не разговаривал. Сам не свой, то хмурился, то улыбался, обедал плохо, рассеянно, а то и вовсе не хлебнув, бросал ложку и уходил к себе в кабинет или убегал в лабораторию.

Порой казалось, что он и ночью не спит, часов по пятнадцати в лаборатории, а то и до утра там. И весь он был такой взъерошенный, напряженный, что Платоновна и не решалась попенять ему.

В сентябре пожары утихли, хотя и сентябрь был по-летнему сухой. Не от времени, а от засухи пожелтел на деревьях лист. Выжженные поля и луга глядели по-южному знойно. Для скотины надвигалась голодная зима.

Платоновна поднялась с первой погасшей звездой – до стада