Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

На валах

Когда впервые я побывал на одном из валов, за Крестовоздвиженским храмом, древнейшим на левом берегу, впечатление осталось неизгладимое. Седловина слегка выгнутая, но ровная с общим уклоном к Волге, поросшая деревцами и цепким кустарником. По левой стороне к обрыву узкая тропа – травянистая площадка с крутым обрывом к реке, так что за край не заглянуть; слева менее крутой склон в овраг между двумя валами. Берега как будто сдвигаются. Налево бескрайняя с живописными берегами водная дорога, направо более короткий просмотр, да и кустарник застит; и до удивления низкое небо – наверно, потому, что на Волгу смотришь сверху. И если низкие скорые облака в небе, то общий вид прекрасен. Строения по склону противоположного берега как на ладони, точно заглядываешь за ограды и в окна. Приятное головокружение. А ведь до воды и всего-то метров пятьдесят.

И всякий раз, когда я бывал на этом валу, на этой травянистой площадке, то невольно в уме: как бы прекрасно упокоиться здесь, на взлете!

Будни города

Даже совсем недавно, но это уже прошлый век, в Романове левобережном что-то производили, что-то изготавливали – столярку, пиломатериалы; варили свой, романовский сыр, а значит, и стадо водилось, в обиходе землю содержали. Но теперь ничего этого нет, только самообслуживание: газовое хозяйство, ЖКХ – ежедневно где-нибудь раскапывают проржавевшие трубы водоснабжения, с утра то на одной, то на другой улице метут тротуары, в последние два года хоть как-то следят за Набережной. А как же – туристы едут.

Какая-то часть трудоспособных с утра переправляется на правый берег – там промышленность; какая-то часть на рейсовых автобусах или на собственных машинах едет в Ярославль – час езды, по московским меркам рядом. Оставшийся город живет по собственному распорядку. Торгует жиденький рынок – покупателей достаточно. Бабы, не озабоченные детьми, с утра до припека в огородах – земля всегда кормила, кормит и теперь; заботливые хозяева, взяв отпуск, работают по хозяйственному устройству; «шабашники», по двое и по одному, что-то ремонтируют или помогают дачникам устроиться на время отдыха, а бездельная часть молодых мужчин и женщин кучкуются, чтобы похмелиться для начала где-нибудь в скверике или на Набережной.

Редкие затевают свое дело: то из кожи художественное шитье – от детских игрушек до модных сумочек для женщин; то плетут из тальника корзины, абажуры и прочую мелочь; то ручное вышивание, а тут, слышь-ко, зрелые мужики коз развели, чтобы на доходы церковь восстанавливать… За большое дело никто не берется – начального капитала нет, но прежде – нет охоты.

Весь день Романов еле шевелится, зато под вечер подвыпившие «шабашники» на мотоциклах и допотопных машинах по городу гоняют.

Отменно трудятся лишь старатели-лодочники на переправе. Пока единственный паром стоит на причале, по расписанию выжидая клиентов, моторные лодки по десятку ходок сделают и обернутся – от пассажиров отбоя нет. Скоро и на два рубля дешевле паромной.

Живет забытый город однообразно и по привычке беспечно. А вокруг просторы полей зарастают сорняком и кустарником – бросовая земля-кормилица. Вот так же и пруды романовские, некогда с лебедями и рыбой, заболотились или превратились в свалки.

А ведь когда-то здесь были и славные романовские овцы, и романовские шубы и полушубки на всю Россию. Но об этом и вовсе забыли.

Сидят ногами

Однажды ранним вечером, когда мы (вместе с женой) вышли прогуляться на Набережную и уже подходили к первой скамейке, Екатерина Викторовна с легким возмущением сказала:

– Господи, не присядешь, вечно сидят ногами…

На какое-то мгновение я смешался, но уже тотчас засмеялся: удачный каламбур – сидят ногами! Дело в том, что так называемая молодежь, как правило, сидят на скамейках не по-людски: ягодицами на спинку, ногами – на сиденье. Да еще и водку с закуской на сиденье, рядом с ногами. И, понятно, ничего предосудительного в этом не видят.

Пожилые и старые люди идут на прогулку с газетами в руках – не для прочтения, а чтобы грязь на скамейках прикрыть.

Когда размещаются таким образом «шабашники», с этими опасно вступать в объяснения – в лучшем случае мат услышишь… Но вот «сидят ногами» два-три подростка, а то и девчушки – вполне милые, не какие-то глухари. Делаешь замечание: нельзя так. Таращат глазки, как будто не понимают сказанного – и молчат. Могут, правда, спросить: «А чё?» Как пеньки. И не было случая, чтобы извинились, спустились на землю. А то и огрызнутся злобно.

Так и прижилось между нами: «сидят ногами». Собираемся прогуляться, и кто-то напоминает: «Возьми газету, а то ведь «ногами сидят».

Наш дом

В двухэтажном доме на углу Набережной и Овражной квартирующих и собственников немного, и публика социально показательная. Несколько одиноких старых женщин – не все они безобидные и добродушные. Одна из них даже голосистая и пытается блюсти порядок в общественном быту, правда, безуспешно. Рядом по Овражной у нее еще частный домишко, крохотный, но ухоженный. Сюда летом приезжает внучка с правнуком. Сама она по старости больная, однако сама себя обслуживает, постоянно ходит на посиделки, и что особенно любопытно: из вечера в вечер перед закатом солнца, а то и после заката, выходит за ограду к обрыву над Волгой – и долго там стоит неподвижно. Я вижу ее из-за своего подоконника и всякий раз задаюсь вопросом: «О чем она думает, старая больная женщина?» Наверно, вспоминает молодость, встречи на этом месте со своим суженым; или в сознании ее проходит вся жизнь – и она непременно удивляется: как же коротко… Задумывается, конечно, и о своей близкой кончине – и как будто в последний раз любуется Волгой и закатом, прощаясь. Придет ли еще раз – Бог весть.

Молодые мужчины, похоже, нигде не работают. Колесят по своим надобностям на трескучем мотоцикле с люлькой, а если позволяет погода, выходят на этот самый обрыв – все в домашних трусах, с бутылками в руках – и начинается представление, длящееся иногда до вечера. Разговора их не разобрать, но они размахивают руками, изображают позы, поочередно пьют из одного стакана, присаживаются на корточки, но и тогда жестикулируют руками – и конечно же все курят…

Я обычно загораживаю шторкой половину окна – команду в трусах не видно, и занимаюсь своим делом.

У одного из них хроменькая жена – всеми днями на работе, остальные, похоже, без семей. И не понятно, на что они пьют?