Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

возраста, которые ближе к вечеру обычно сходятся посидеть-покалякать. Кто постарше – на скамью, остальные вокруг на ногах – и по-романовски с вологодским привкусом: ла-ла-ла… Я и в былые годы редко останавливался возле посиделок, поздороваюсь – и прохожу мимо. Вот и на этот раз намеревался проскочить, но меня притормозил Николай, главный говорун:

– Здравствуй, – ответил он на мое приветствие. – Приехали?

– Приехали, – говорю.

– А у нас холодно…

– А у нас тепло было, мы вам тепло и привезли.

– Вот бы так, вот бы так! – в несколько голосов на скамейке.

– И не сомневайтесь, – говорю с усмешкой.

И раньше во время прогулок я редко улыбался, и усмешка, видимо, видимо, подвигла к разговору.

– А сколько тебе лет, что трудно так ходишь? Да еще с батожком… – Самому Николаю лет около шестидесяти, но выглядел он молодо и бодрячком. – Если не секрет, – с хитроватым прищуром добавил он.

И я увидел, как все вытянули шеи, навострили уши. После переезда мне было не до улыбок, но все-таки без досады в душе я вновь усмехнулся.

– Если интересует, могу сказать, какие секреты. – Я постарался говорить добродушно: – Лет мне многовато – восемьдесят; с посошком уже лет пять, а что медленно, причина имеется: три месяца, как перенес второй инфаркт и одновременно операцию на сердце, поэтому буксуют колеса.

И тотчас в несколько голосов:

– А чего, лет не так уж и много…

– Пожил человек, пожил… – Как если бы уже и скончался.

– Второй, дак уж стало быть.

– А что делали, когда операция была?

– А ты сядь, посиди…

– После инфаркта не побежишь – это факт.

– Не побежишь, – говорю, – а двигаться надо…

«А воздух-то добрый, – думаю. – Вот уж надышусь».

Вид из окна

Именно тогда, в то лето, я научился любоваться закатами и вечерней Волгой – из окна. Подоконник широкий, дореволюционный, вместо письменного стола. И дело делай, и любуйся.

Когда в былые годы я уходил за город, в более далекие прогулки, то неизменно радовался ближайшей опушке леса, перекатным полям, заросшим бурьяном, и самосевными березками, цветам по обочинам проселочной дороги; и особенное впечатление оставляли береговые валы вверх и вниз от города по Волге. С валов, а это высокие, гористые берега, рассеченные вековыми оврагами, с этих круч открывались такие богатырские просторы и виды, что и сам ты как будто возвеличивался, потаенно сознавая себя на богатырской заставе. Все на валах возвышает человека, укрепляет силу его и достоинство – и Волга простирается большой богатырской дорогой насколько хватает глаз.

Вечерний вид из окна иной. И комната внутри уже подернулась первой тенью, невольно вскидываешь голову – и тихо наплывает невидимый обрывистый берег, беспорядочно заросший деревьями, с большим просветом на Волгу, где уже тоже по зеркалу намечается первая тень. Нет, это не вечер, еще и солнце над кромкой оврага пронизывает деревья красноватыми лучами. И все-таки уже на всем лежит невидимая вечерняя неосязаемая паволока. И пароходы бесшумно идут навстречу друг другу, и самоходные сухогрузные и наливные баржи, точно миражи без единого звука протекают в никуда. Лишь иногда до слуха донесется палубная музыка. И далеко, на противоположном берегу Волги, вечно постукивает глухо непонятный движок. Но к этому постукиванию ухо приспособилось и воспринимает его как естественное явление.

Небо переливается тенями и бликами лучей закатного солнца, над водой зарождаются дымки тумана, деревья и кустарник становятся гуще, а вот и свежестью легонько потянуло в открытое окно.

В какой-то момент все это воспринимается как вечность, и ты уже готов раствориться в этой вечности. В такие минуты не может быть смерти.

Чу, из-за Волги донесся колокольный звон – закончилась вечерняя служба – и далеко по воде разносится этот церковный звон примирения.

Красота…

За годы моего отдыха в Романове не помню такого лета, какое было в 2014 году! Благодать, да и только! И как никогда в июле – августе полюбил я земную красоту. Все представлялось загадочным и прекрасным. Во всем своей грешной душой я видел Творца – даже потерянный и забытый городок Романов представлялся мне исторически замечательным с пятью уцелевшими церквами, с памятниками Марксу в сквере и маленьким черным Лениным на круглой тумбе, на месте взорванного соборного храма. Но есть и еще новый памятник – святому адмиралу Ушакову, его воздвигли по инициативе одного из священников.

«Господи, какая же благодать», – любуясь Волгой и Заволжьем, всякий раз восторгался я мысленно, забывая о житейских невзгодах.

С крутого левого берега я смотрел на столь же крутой правый берег с богатырским храмом, в обе стороны по склону от которого частные дома и современные торчком из зелени дачи. Невольно представлялось: вот так здесь было и пятьсот, и двести лет назад. Домишки старели, гнили, горели, перестраивались, а храм белокаменный возвышался и возвышается над Волгой, как богатырь на заставе, охраняющий от врага землю и людей.

И радовалось больное сердце красоте и долговечности нескончаемой. И хотелось выжить, еще раз возвратиться сюда, на берега Волги.

«Звонарки»

Вся моя жизнь проходила на Набережной. Боялся перегрузиться, да и места лучшего в городе я не знал, нет такого. Однообразие порой утомляло, но созерцательные впечатления скрашивали, рассеивали истому.

Я любовался заволжским пейзажем, облаками, неповторимыми красками неба и реки; любовался храмами: Казанский – за оврагом, Воскресенский собор – за Волгой. Да и сама Волга с красавцами-пароходами, с купающимися на пляжах людьми воистину успокаивала и даже утешала.

А колокольные звоны утренние и вечерние настолько смиряли душу, что невольно вызывали улыбку. Только и подумаешь: «Господи, как хорошо». И на какое-то время забудешь двадцатый век с его погромами, с его мировыми войнами и голодоморами, с тюрьмами и лагерями, с жестоким распятием Русской Православной Церкви – от всего этого еще сто лет не оправиться. Но на какое-то время память уходит, и душа упивается окружающей красотой.

* * *

Любопытно было наблюдать за «звонарями» на Казанской колокольне. Первое время я недоумевал, откуда вдруг доносится звяканье колокола? Рядом только Казанский храм, но в нем нет службы по будням, и на колокольне никого. Но в конце концов углядел – птицы. Большого колокола там нет. И вот галка или, скорее всего, ворона с разлета садится на бок колокола, он раскачивается, «звонарка» взмахивает крыльями, и наконец колокол звякает… А то и таким образом: ухватится клювом за шнурок от языка и машет крыльями, раскачивается – и брякнет колокол раз, два, а то и три… Так птицы и развлекаются «колокольным звоном» – наверно, это