Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

опыты проводят на голодных птицах, зверюшках. Скрывают от них кормушку и наблюдают, найдет ли подопытный кормушку обходным путем. Я вышла из лаборатории и хохотала до слез, честно! Подумать, ученые занимаются ерундой. Взяли бы народные сказки и убедились бы, и писали бы ученые трактаты. Без кормушек ясно – вся тварь разумна. Установить же градацию разумности – даже внутри вида – нелепо. Кто умнее – утка обыкновенная или пекинская? Прежде необходимо знать психические начала твари. Может быть, у пекинской утки больше аристократического гонора, чем у обыкновенной, и аристократка упрямо будет ждать, когда ей подставят кормушку под нос, даже если голодная.

– Вот это уже интересно – утка-аристократка. – Неверов улыбался; он замечал за собой и раньше и даже удивлялся, что не может беседовать с Наташей без улыбки. – А я, признаться, сейчас подумал: знаешь, ведь за тысячелетия человек не стал умнее индивидуально. Поумнело человечество, обогатилось опытом. Сегодня один открывает, на него же работает институт. А в былые времена открытия делались в одиночку…

Пришла Платоновна.

– Как, бишь, там вас, резиденты! – окликнула она. – Молока парного принесла.

Неверов потряс головой.

– Брр-р, никак не привыкну. – Он даже передернулся. – Так и кажется, что за вымя чмокаю.

– Топерича вам на двоих кашник должно, – между тем продолжала Платоновна. Она поставила на стол крынку с пенистым молоком, принесла два стакана. – Ну-ка, принимайтесь, пейте. Андреич как хину глотает… Пей, дочка, оно, ух, и пользительное, парное. Тут и полторы литры нету, одному мужику делать нечего, а вас двое, чтобы зараз – и посуда чистая.

– У-ух, какое сладкое! – восхитилась Наташа, подставляя стакан для повторения. Неверов пил молоко большими глотками, и при каждом глотке уголки рта его подрагивали, точно и впрямь пил он хинный раствор.

– Молоко хорошее, но лучше, когда оно полдня постоит.

– Вкуснятина! – опять восхитилась Наташа, опорожнив и второй стакан. – Вот чудо природы! Гениальнее коровы ученые, все вместе взятые, ничего не придумали и не придумают, – это дядя Таричан говорил, когда еще живой был, – сказала и спохватилась, точно дыхание прервалось – задохнулась… Лицо Неверова напряглось. Он поставил стакан на стол и молча ушел в свою комнату.

28

Вскоре после того, когда Катя превратилась в птицу, Неверов неосознанно почувствовал: что-то вокруг происходит, постоянно преследует, стесняет и дома, и в пути, в институте и на объекте. Но отвлечься, разобраться в происходящем, прояснить обстоятельства не было ни времени, ни желания, попросту мысль такая и не западала. С недели на неделю должны запускать УП-1. До личной ли суеты.

Однако нельзя было не обратить внимания на двоих – на Ткачика и Хама. То Ткачик вдруг исчезал из машины, и тогда на его месте сидел Рубцов, то Хам исчезал из дома, правда, ему замены не было. Будто одно волнение преследовало обоих: чем раздраженнее Ткачик, тем сосредоточеннее Хам, и наоборот. Казалось, двое затеяли игру, известную только им, и игра заключалась в том, кто кого перехитрит, а перехитрит тот, у кого крепче нервы. Хам вдруг заподозрил, что в нижнем этаже дома кто-то поселился; Ткачик в свою очередь заглядывал в багажник и под сиденья машины, как будто и там мог кто-то поселиться. Они поочередно успокаивались, поочередно взвинчивались, и оба выжидали.

* * *

Однажды после обеда к Неверову подошел Ткачик. Он был настолько возбужден, что его уже дряхлеющее лицо покрылось лиловыми с бледно-розовым отливом пятнами.

– Товарищ Неверов, – обратился официально, – нам необходимо переговорить с глазу на глаз.

Неверов без труда понял: что-то случилось, тем более что во время работы Ткачик никогда не тревожил.

– Ко мне, – без колебания предложил Ткачик.

Молча пересекли двор, молча вошли в корпус и в кабинет. Ткачик притянул дверь, поспешно опередил Неверова и резко повернулся к нему, ловя взгляд:

– Иван Андреевич, это ваш почерк? – Большим и средним пальцами он держал плотную фотографию размером чуть побольше игральной карты. Сомнений не было – фотокопия.

– Да, это мой почерк…

– И вы, бесспорно, знаете, что здесь отснято? – профессионально поспешил Ткачик.

– Да, это готовые расчеты… по питанию.

– Категория номер один, – напомнил Ткачик и как будто откачнулся, столь значима была категория. Неверов снял очки и, наверно, предчувствуя что-то недоброе, нахмурился.

– Простите, а где вы это взяли?

– Где? – Ткачик поджал губы. – В машине… Утром не было. Не могли бы вы сказать, где это писалось?

Неверов вновь взял фотокопию. Задумался.

– Расчет законченный, я много раз его записывал… Вот что, – Неверов оживился, – знаете, достаточно определить цвет чернил. Если черные – дома, фиолетовые – в институте, синие – в лаборатории при Академии, четвертого места нет.

Ткачик ринулся к телефону, коротко навел справку, медленно положил трубку, произнес с облегчением:

– Ну, наверно, все. – И показалось, что он тотчас сядет на стул и засмеется. Но Ткачик, напротив, взвился как пружина. – Я еду, немедленно, тотчас. – Он привычно переложил из сейфа в карман оружие и лишь в коридоре, запирая дверь, взволнованно предупредил: – Вы не думайте, не думайте об этом, я все сообщу…

«Значит, следствие продолжается… Откуда взялась фотокопия… Какие чернила? А если черные? Надо быть. Надо быть самому», – наедине мгновенно решил Неверов и, не сознавая, зачем быть, зачем самому, выскочил из корпуса. Таричан и Ткачик выезжали за ворота – Неверов нетерпеливо взмахнул рукой.

Задняя дверца была открыта, он привычно влился в сиденье, коротко пояснив:

– Я с вами.

Мотор радостно взвыл, машина рванулась, оседая, и понеслась по ножевой плоскости асфальта.

Возбуждение Неверова оказалось коротким: уже через минуту он почувствовал себя расслабленным. Безвольно откинувшись на спинку сиденья, понимал академик – надвигается критическая усталость. Не радовали ни завершение работы, ни грядущие почести. Хотелось уединиться, скрыться, сбежать, и он грустно усмехнулся, мельком вспомнив, как однажды Наташа предложила летом с рюкзаками пойти по белу свету.

Прикрыв глаза, Неверов покачивался, точно дремал. Единственное, что он запомнил – визг тормозов и вскрик Таричана: «…дреич, падай!»

Инстинктивно Неверов упал вдоль сиденья.

Очнулся он в больнице. Рядом сидел Вишняков. В полусонном или в полубредовом состоянии Неверов хотел спросить, но лишь подумал: «Что же случилось?»

А случилось вот что.

Таричан видел в отражательное зеркало, что на хвосте с явным превышением скорости «сидит» самосвал. Но от самосвала уйти нетрудно. Когда же Таричан вышел на обгон платформы с контейнерами, из проулка на красный свет вырвался МАЗ и по левой стороне попер навстречу. Опытный Таричан мгновенно понял – «коробочка», из которой не вырваться. Тогда-то он и крикнул: «Падай!» Рассчитал Таричан до сантиметра, до доли секунды, но