Сад в Суффолке - Кейт Сойер

– Вы бы тогда все были канадцами.

– Это не так работает, мама.

– Ну конечно, ты же у нас эксперт, Ричард. Кому, как не тебе, знать, что такое иметь по семье в каждом городе.

Ричард косится на Мэри. Он готов поклясться, что та ухмыляется, опустив голову.

Он не упустит этого шанса.

– Там ведь, кажется, одни равнины да горы? Думаю, мне бы там не понравилось, слишком много медведей и дикого зверья. А вот у тебя, Мэри, в Канаде наверняка есть какая-нибудь родня. Ты не в курсе?

– Не припомню.

– В Канаде полно шотландцев. Они туда ехали ради золота. У всех шотландцев нюх на деньги.

Его черед ухмыляться. Он видит, как Мэри поджимает губы.

– Но я-то – я ведь девушка городская. Я никогда не любила провинцию. Слишком много мужичья. Все про всех знают. Не так уж плохо вы придумали, если все взвесить. Мне нелегко было жить в захолустье: тут ведь и пойти некуда. Моя бы воля, Фиби, – я бы, как Берт умер, вернулась в Лондон, в Ист-Энд. Но тут родились вы, девочки, и я поняла, что нужна вашей матери. А потом эта история с изменой Ричарда, а потом мать Рози наложила на себя руки. – Ирэн закрывает глаза и, помолчав, продолжает: – Да, я всю жизнь… – Она умолкает и обмякает в кресле, как будто на середине предложения села батарейка. Потом резко вздыхает и, не открывая глаз, произносит: – Я сегодня не приду. Спасибо за приглашение, Мэри.

– Не выдумывай, мама!

– Господи, Ирэн, вам даже идти никуда не надо. Праздник будет тут, в саду! Вы тут живете.

– Жила. Вы ведь меня выпроваживаете. Уж простите, что мне не до праздника.

– Бабушка!

– Не надо на меня кричать. – Она складывает руки на коленях. – Я поужинаю у себя в комнате.

Ричард наблюдает. Мэри, не открывая глаз, набирает в грудь воздуха. Ричард вдруг понимает, что ему интересно, нарушит ли та собственные правила. Но Мэри выдыхает, открывает глаза, кивает своим мыслям и, улыбаясь, наклоняет разделочную доску, так что обрезки стеблей с плеском падают в ведро.

– Как скажете, Ирэн. Меня сегодня ничего не расстроит.

Продолжая улыбаться, она берет ведро и уносит его в дом.

– Бабушка, ты ведь знаешь, что это скорее отель, чем дом престарелых, и к тому же рядом с папой. Ты ведь сама всегда мечтала вернуться в Лондон.

– Отстань от меня, Фиби.

– О, малыш проснулся! – Ричард подходит к дочери, забирает у нее младенца и по-хозяйски перекладывает к себе на плечо. – Как настрой, пуговка? Готова?

– Честно говоря, я до последнего не верила, что она приедет. – Фиби соскребает с кожи засохшую полоску срыгнутого молока. – Она точно знает, что мы все здесь?

– Знает.

Фиби тяжело вздыхает. Наклоняется вперед, упирает локти в колени и, спрятав лицо в ладонях, начинает раскачиваться взад и вперед.

– Сегодня не до ваших обид. Не вы сегодня главные. Ни ты, ни твоя сестра, ни Майкл, ни Рози, ни я. – Он поворачивается к Ирэн. – И даже не ты, мама. Сегодня главная Мэри.

Фиби опускается еще ниже, уронив голову меж коленей. Из-под ладоней и свесившихся на лицо волос ее голос звучит глухо:

– Знаю, знаю.

Из дома доносится пронзительный визг. Фиби вскидывается, как от разряда тока.

– Мама! Мама! Мама!

Истошные вопли Клары доносятся из открытого окна спальни. Фиби вскакивает, одним неуловимым движением оказывается рядом с отцом и пытается забрать у него сына. Но Ричард, попятившись, выставляет перед собой ладонь.

– Я схожу, пуговка.

– Точно? Его нужно переодеть, а Клара потребует вкусняшку, и я обычно разрешаю ей посмотреть одну серию…

– Я вполне способен поменять подгузники и управиться с пачкой сырных крекеров. Что бы ни говорила твоя мать.

– Сегодня она главная, не забывай!

– Да, да, сегодня у твоей матери праздник. Знаю. Никакой ругани. Никакой политики. Все улыбаются. Все дружат. Приказ понятен. – Ричард салютует ей и направляется к дому. Не успевает он пересечь двор, как неподвижный воздух раскалывается на тысячи осколков: Клара, оперная дива, разбивающая пением стаканы, берет вторую ноту.

12

С водительского сиденья ее лица было не видно – в зеркале торчала только маленькая макушка, которая покачивалась туда-сюда. Боковым зрением Ричард улавливал пятна цвета – ее новый спортивный костюм. Бирюзовый велюр и белая отделка: белые резинки на щиколотках и запястьях, белая окантовка капюшона, широкая пластиковая белая молния на кофте. Его маленький подарок – награда за звание старшей сестры. Костюм он купил в «Лиллиуайтсе» в четверг.

В тот день Ричард ушел с работы пораньше и шагал себе к станции «Сент-Пол», когда на него без всякого предупреждения обрушилось нестерпимое, давящее чувство вины, и потому, доехав до «Оксфордской площади», он не стал пересаживаться на линию Виктория, а вышел в город, под пасмурное небо, и свернул на Риджент-стрит. Ничто так не помогало заглушить неспокойную совесть, как трата денег.

Он шатался по первому этажу торгового центра почти час, пока не выбрал золотой кулон и флакон духов для Мэри, потом поднялся по темной деревянной лестнице и с помощью продавщицы подобрал белые фланелевые ползунки с вышитым на воротничке медвежонком. Продавщица уже завернула ползунки в оберточную бумагу, завязала ленточку на фиолетовом пакетике и пробила покупку, когда Ричард спросил, не затруднит ли ее упаковать еще одни, такие же. Продавщица начала развязывать ленточку, но Ричард ее остановил.

– В отдельный пакет, пожалуйста.

Чувство вины преследовало его до самой Пиккадилли. В последнее время оно вообще не отпускало его надолго. Порой Ричарду казалось, что он волочит это чувство за собой, а оно тянет его назад, заставляя спотыкаться от тяжести.

В «Лиллиуайтсе» Ричард выбрал для Эммы спортивный костюм, а потом пошел в паб и выпил две пинты пива, прежде чем спуститься в метро. И всю дорогу до дома заслуженно страдал от переполненного мочевого пузыря.

Эмма на заднем сиденье наконец успокоилась и теперь напевала себе под нос, пальцем рисуя на стекле невидимые узоры.

Забрав дочку из детского сада, Ричард не без борьбы усадил ее на заднее сиденье. Эмма рвалась из рук, как дикая кошка, и наотрез отказалась пристегиваться. Она верещала так, что у Ричарда сдали нервы; он схватил ее повыше локтя и зажал ладонью рот и только потом заметил, что из соседней машины за ним наблюдает женщина.

Дома он усадил Эмму перед телевизором