Сад в Суффолке - Кейт Сойер

который, наверное, вела Мэри. Она не хотела второго ребенка и считала, что ответственность за эту беременность лежит на нем; вероятно, тот факт, что дочь явится знакомиться с сестрой перемазанная красками, вместо того чтобы восторженно сжимать в ручонках упакованный подарок, уже мало что изменит.

На светофоре он вытянул шею и заглянул на заднее сиденье.

Эмма перестала напевать и теперь смотрела в окошко, рассеянно поглаживая мягкий велюр на ноге. В детском кресле она едва дотягивалась до нижнего края окна и казалась в нем ужасно маленькой и уязвимой. Ремень безопасности только усиливал это впечатление. Он проходил слишком высоко, под самым подбородком. Надо бы купить специальный адаптер – или вообще не пользоваться ремнем, как Мэри в своем «вольво». Но Ричарду было спокойнее, когда дочь ездила в машине пристегнутая. Это было одно из многих преимуществ новой модели – ремни безопасности на заднем сиденье.

Он помнил, как ездил на заднем сиденье отцовского «Моррис Майнор». Он любил сползать на пол и сидеть там, ощущая пахом вибрацию двигателя. Зажмурившись, прислушиваться к покалывающему теплу между ног, к непривычным ощущениям от твердеющего пениса. Наверное, именно там, в машине, он впервые осознал, что у него бывает эрекция; этот процесс и поныне был для него сродни чуду. Бесконечный источник блаженства, неразрывно связанный с автомобильными двигателями.

Загорелся зеленый, и Ричард повернул налево, к роддому.

Преувеличенно громко зевнул. На заднем сиденье с готовностью захихикали.

– Ты что, будешь спать в машине, папа?

– Я бы не отказался вздремнуть. А ты, зайка?

Ричарду казалось, что он не спал уже несколько недель, хотя в действительности Мэри лежала в больнице всего три дня. Если все сложится хорошо, к концу недели она вернется домой и можно будет взять малышку на обед к маме. «К маме». Не «к родителям». Он никак не мог к этому привыкнуть.

Память об отце с каждым днем все больше размывалась. Думая о нем, Ричард слышал его голос, чувствовал запах его свитера, пропахшего табаком, видел его лицо – одновременно таким, каким оно было в детстве Ричарда, и незадолго до смерти. Берт словно превратился в собирательный образ из воспоминаний, заменивший собой реального человека, который ерошил Ричарду волосы, когда тот возвращался со школы, и научил его чистить яблоко так, чтобы кожура сходила одним бело-зеленым завитком. За каких-то полгода человек, без которого Ричарда бы и на свете не было, растворился в хаосе обрывочных ощущений.

Ричард закусил губу и, поглядывая в зеркало заднего вида, включил поворотник. Когда он сворачивал на стоянку у роддома, в зеркале мелькнула макушка Эммы, и он еще сильнее впился в губу, вспомнив, как отец души не чаял во внучке. Как сажал ее к себе на колено и, цокая языком, «ехал на базар».

Это был один из доводов в пользу того, чтобы «пойти за вторым». Ему хотелось родить отцу внука. Лучший подарок, который мужчина может вручить отцу, – гарантия, что его род не прервется. К несчастью, Ричард имел неосторожность привести этот аргумент Мэри.

– Так ты ради этого хочешь все это проходить заново? Чтобы фамилию сохранить? А про мою карьеру ты не думал? Про мое тело? Хочешь, чтобы у меня окончательно крыша поехала?

А потом случился тот пятничный вечер десять месяцев назад, когда он вернулся из Лондона и застал Мэри, хихикающую и с порозовевшими щеками, за кухонным столом в компании Лиззи Кинг. Между ними стояла пустая бутылка, а рядом – еще одна, неоткупоренная.

– Ричард! Мой любимый вернулся! Составишь нам компанию?

И на следующие несколько часов она снова стала той девушкой, с которой он познакомился в Кардиффе, – смешливой, с румянцем на щеках и любовью к объятиям. Ричард как будто впервые за три года рассмотрел ее как следует. Он успел позабыть, какая она красавица, как сияет в присутствии людей и как раскрепощенно ведет себя в спальне, не стесняясь высказывать свои желания.

Мэри не хотела этого ребенка. Но Ричард знал, что она никогда не пойдет на аборт. И поэтому он тихонько благодарил бога, в которого не верил, но верила Мэри, за то, что его отец все-таки дождется внука. Наверное, он делал что-то неправильно, потому что через несколько дней после первого УЗИ отец умер.

В больнице было гораздо тише, чем несколькими часами раньше, когда он уезжал. Несмотря на приемные часы, их встретила полупустая стоянка и безлюдные коридоры.

При виде закрытого кафетерия в животе у Ричарда заурчало. Хотя Мэри только и делала, что жаловалась на бесконечные пресные запеканки, которыми кормили в родильном отделении, Ричарду больничная кухня очень даже полюбилась – особенно сырные сконы. До недавнего времени он считал их уделом пенсионеров, но как-то незаметно распробовал и обнаружил, что сконы не так уж плохи, а с кусочком сливочного масла и вовсе объедение.

Очередной признак приближающейся старости – тяга к сконам?

Он сверился с часами. Они уже опаздывали, а Эмма со своими коротенькими ножками за ним не поспевала, но от голода и усталости Ричард сделался раздражительным. Он потянул Эмму за руку, подгоняя ее.

– Ай, папа! Больно!

– Прости, зайка.

Он остановился, глянул на дочь. Эмма смотрела на него широко распахнутыми глазами, готовая идти за ним куда угодно. Заявиться в палату с опозданием да еще и в дурном настроении – плохая идея. Прямой путь к ссоре.

– Пошли, зайка. Купим папе чего-нибудь пожевать.

У двери в палату Ричард вытер пальцы о джинсы, аккуратно сложил пакетик из-под арахиса и спрятал его в задний карман. Потом оглянулся в поисках Эммы. Дочь плелась в нескольких метрах сзади, сосредоточенно обсасывая соленый арахис, который он ей дал. Когда Эмма подошла, Ричард опустился на одно колено и вытянул руку.

– Плюй.

Эмма открыла рот, и в ладонь упала мокрая половинка арахиса. С губ дочери к арахису тянулась длинная ниточка слюны, похожая на паутинку. Ричард потряс рукой, чтобы ее разорвать. Эмма улыбнулась, открыла рот пошире – вторая половинка арахиса, как маленькая бежевая лодочка, покачивалась на розовых волнах языка. В следующую секунду Эмма быстро сглотнула арахис и снова открыла рот.

– Все съела.

Вспомнить бы еще, почему Мэри не давала Эмме орехи.

Боялась, что та подавится? Или у нее аллергия? Когда дочка была совсем крошечная, у нее находили какую-то непереносимость. Что-то, вызывавшее сыпь. Они еще думали, что это и есть причина ее нескончаемого ора. Но вот что это был за аллерген и прошло ли оно с возрастом…

– Ням-ням!

Что ж, выглядела она нормально. В конце концов, они в больнице.

Когда они