Сад в Суффолке - Кейт Сойер

хотя отказ от спиртного требовал, чтобы она добилась прощения не только от Рози, но и от себя самой. Сколько раз она язвительно напоминала Рози о ее положении, о том, что Мэри ей не то что не мать – даже не мачеха, как будто Рози могла об этом забыть. А тот раз, в этом самом саду, когда они отмечали двадцать первый день рождения Фиби, спустя всего несколько дней после того, как Рози пережила страшное потрясение и, естественно, еще не отошла от шока, а она сказала ей «не портить людям праздник»…

Она не может изменить того, что было. Но может попытаться изменить настоящее.

– Как дела на работе, Рози? Мама говорила, ты…

Рози поворачивается к ней спиной.

– Ты же в газете работаешь. Неужели даже первый разворот не смотришь?

– Я имела в виду лично у тебя…

– Очень тяжело, Фиби.

– Может, взять отпуск? Сдать квартиру, а самой поехать куда-нибудь за границу? А?

Рози поворачивается и, прищурившись, смотрит ей в глаза. Фиби готовится к возмущенной отповеди, но Рози только головой качает и уходит в дом.

Фиби трет лицо.

Она была так поглощена мыслями о предстоящей встрече с Эммой, что совсем упустила из виду, сколько предстоит сделать в этом направлении. Они виделись на семейных созвонах в «Зуме», и Рози приезжала к ним вместе с мамой, когда родился Альби, и Фиби как-то естественно предположила, что между ними не осталось обид. Лишь недавно она поняла, что никогда толком не задумывалась, как мировые события повлияли на Рози. Можно винить в этом национальный карантин, расстояние, тяготы материнства в разгар пандемии, но в глубине души она знает, что это отговорки. Разумеется, иногда она вспоминала про Рози, интересовалась, как она поживает, и пересылала смешные видео с Кларой и радугой, которую они вместе нарисовали на окне, но никогда не задумывалась о ней всерьез. Не представляла, с чем ей приходится сталкиваться каждый день. А если уж совсем начистоту, не хотела представлять.

Рози продевает катушку с проводом через открытое слуховое окно оранжереи и возвращается во двор. Синий кабель змеится за ней по траве.

– Если получится взять отпуск, приезжай в гости. Вместе с Даниялом. У нас полно места.

Рози втыкает вилку в розетку, и протянутая Майклом гирлянда загорается. Кажется, что лампочки растут на дереве, как светящиеся фрукты среди серебристой листвы.

– Звучит неплохо.

– Не радуйся раньше времени. Я рассчитываю на услуги няньки в качестве платы за проживание.

Фиби искоса поглядывает на сестру, ожидая реакции на свою дурацкую шутку, но та молча разглядывает лампочки. Тогда она вытягивает босую ногу и касается Рози под коленом.

– Я по тебе скучала.

Рози поворачивается и смотрит на нее с полуулыбкой.

– Я тоже рада тебя видеть, Фибс.

– Ах! До чего же красиво, даже при свете дня! Вот бы еще Майкл нашел свечи!

Мама широко шагает через двор в сопровождении Данияла, который несет два составленных один на другой ящика. Теперь на нем один из фартуков Мэри, и он потеет еще пуще прежнего.

– Ставь сюда, Дани, спасибо.

Мама все еще в комбинации, с бигудями на голове. Ее ненакрашенное лицо сияет.

Иногда Фиби думает, что за последние несколько лет безнадежно состарилась и теперь, в тридцать шесть с небольшим, от ее былой красоты почти ничего не осталось. Все чаще ее охватывает смутная тревога, что ей никогда не придется ловить на себе взгляды вроде тех, что до сих пор бросают на Мэри, когда та выходит в люди. Фиби знает, что ранние подъемы и бессонные ночи наложили на нее заметный отпечаток.

Это еще одна причина, по которой она так страшится предстоящей встречи с Эммой. Она не знает, сумеет ли вынести реакцию сестры на происшедшие с ней перемены. И одновременно в ней сидит какое-то болезненное любопытство, желание узнать, изменилась ли Эмма за минувшие годы так же, как изменилась она.

И снова это чувство. Язык словно разбухает и перестает помещаться во рту, бьется о нёбо, как морское чудовище. Фиби заглатывает теплый воздух в попытке избавиться от этого ощущения. Это же надо: так переживать из-за встречи с человеком, чьего одобрения она никогда не искала. С человеком, от которого она всю жизнь стремилась отделиться.

Может быть, Эмма тоже изменилась до неузнаваемости.

Она не видела ни одной фотографии за последние четыре года.

В моменты слабости Фиби пыталась искать сестру. Затаив дыхание, вбивала ее имя в поисковые системы и соцсети, но крепость виртуальной жизни Эммы оставалась неприступна. Даже если бы Фиби удалось найти ее профиль, она бы вряд ли почерпнула из него что-либо полезное. Эми никогда не любила фотографироваться – даже в те времена, когда еще не научилась зарабатывать на чужих персональных данных, не выдавая своих.

Со слов мамы она знает, что у Эммы «все хорошо». Но от нее самой Фиби за все эти годы не получила ни единого слова. Ни звонков. Ни сообщений. Ничего с тех пор, как она прислала последние официальные письма и демонстративно удалилась из семейного чата. «Эммелин покидает беседу». Лучше и не скажешь.

– Фиби! – Голос матери заставляет ее вздрогнуть, и Фиби понимает, что задремала в кресле. – Ты нужна в доме. Твой отец пытается одновременно развлекать детей и резать салат на сорок человек.

– Бедный Даниял, страдает там на кухне в своем передничке. Я слышала, как папа отчитывал его за то, что он неправильно нарезал огурцы, – вздыхает Рози, вынимая из ящика бокалы для шампанского.

Мэри перебирает поднос со столовыми приборами.

– Уф… Когда будет шампанское? – спрашивает Фиби, выбираясь из кресла.

Мэри и Рози, побросав свои занятия, смотрят на нее.

– О боже. Я не про себя! Я спрашиваю, когда вы начнете пить. Хочу морально подготовиться.

– Если что, я рядом, Фибс. Если почувствуешь…

– Я в состоянии пережить застолье, спасибо. Сосредоточься лучше на маме. Это твой праздник, мам.

Рози кивает и улыбается, поднимает глаза на огоньки, сверкающие в ветвях.

– Ты выходишь замуж, Мэри!

Мама хлопает в ладоши и смеется. Она выглядит такой счастливой. Фиби вдруг хочется заплакать.

Как они здесь оказались? В какой момент все изменилось? Почему она не заметила, как пролетело время?

В некоторой степени ответ на эти вопросы – алкоголь. Но Фиби кажется, что из памяти стерлись не отдельные вечера, а целые годы. Она не то чтобы совсем выпала из жизни; она регулярно приезжала повидаться с семьей, даже когда жила в Нью-Йорке, но на некоторое время так закопалась в собственные переживания, что перестала замечать очень многое.