Сад в Суффолке - Кейт Сойер

Она была так поглощена своей карьерой, деньгами, мужчинами, пустотой, которую стремилась заполнить всеми доступными средствами, – что пропустила столько всего. Стареющую бабушку. Лиззи. Она упустила даже момент, когда мама влюбилась.

Удивительно, сколько всего она забыла. И все же некоторые дни, некоторые телефонные звонки – один конкретный звонок – помнит с поразительной ясностью и даже сейчас почти чувствует воздух, окружавший ее в тот момент.

14

Фиби протянула десятидолларовую купюру, сдачу бросила в банку для чаевых. Улыбнулась кассиру, не снимая темных очков, надорвала краешек бумажной упаковки и присосалась к трубочке. Эффект был почти мгновенный: по горлу разлилась успокаивающая прохлада, предвкушение кофеина в кровеносной системе.

Она мечтала о кофе со льдом всю встречу. Колд-брю, с легкими сливками и капелькой орехового сиропа. Потребность была почти физическая и не давала сосредоточиться на том, что говорила Рейлинн.

Два часа в офисе ощущались как полноценный рабочий день. Два часа она энергично кивала, не сводя глаз со рта Рейлинн, пока в какой-то момент не осознала, что давно не слушает ее и вместо слов, выходящих из этого рта, думает о ее ровных белых зубах. Тогда Фиби стала смотреть Рейлинн в глаза, но скоро поняла, что зависает на собственном отражении в толстых очках Рейлинн, так что попыталась сосредоточиться на чем-нибудь еще… и еще…

Когда Фиби только начала обсуждать с Рейлинн редакционные колонки по четвергам, их встречи сопровождались завтраком: на столе всегда был кофе с круассанами, а иногда бутерброды и нарезанные кубиками свежие фрукты, но в последнее время пространство между ними занимали только два стакана, запотевшая бутылка минералки и блюдце с дольками лимона. Надо думать, кейтеринг закончился вместе с конфетно-букетным периодом. А может, Фиби недооценила степень своей опалы.

В то утро она осталась без завтрака не по своей воле. В последнее время Фиби все чаще просыпала будильники и собираться приходилось в спешке.

Первый поезд пришел забитый до отказа, и, хотя ей удалось втиснуться в вагон, на следующей станции пришлось выйти: из-за приступа клаустрофобии в глазах потемнело. Это означало, что она никак не успеет заскочить за кофе перед встречей, несмотря на то что на «14-й улице» она перешла на бег, чтобы не пропустить поезд; оставалось лишь надеяться, что в этот момент рядом не было знакомых, которые могли бы ее увидеть. За время, проведенное в Нью-Йорке, Фиби успела усвоить, что лишь одну категорию людей коренные ньюйоркцы ненавидят сильнее тех, кто останавливается в проходе в метро: тех, кто в метро бегает. Но выбора не было, и потому она сделала музыку погромче и побежала, стараясь ни с кем не встречаться взглядом и не обращать внимания на сердитые оклики пассажиров, локти и сумки которых оказывались у нее на пути. Лучше уж совсем ничего не говорить, чем извиняться и навлечь на себя еще больше гнева округлыми гласными и плоским «р», выдававшими в ней британку.

К немалой своей досаде, Фиби так и не научилась имитировать акценты. Отчасти это и послужило толчком к смене деятельности: после очередного провального прослушивания – ставили Артура Миллера – она позвонила отцу и спросила, не осталось ли у него контактов в газете. Но спустя без малого два года жизни в Манхэттене она научилась худо-бедно копировать местное произношение. До идеала ей было далеко – в отличие от Майкла, чье произношение завоевало ему целую армию поклонников. Он разговаривал на бостонский манер до того натурально, что до номинации сериала на «Эмми» большинство зрителей считали Майкла выходцем из Мэриленда. Разоблачили его только во время промотура. В вечерних ток-шоу, куда его приглашали в качестве гостя, львиную долю экранного времени Майкл занимался тем, что по просьбе ведущих имитировал региональные акценты и комментировал фрагменты своих британских спектаклей – между прочим, партнерша по сериалу, вместе с которой они участвовали в ток-шоу, была о них весьма невысокого мнения. Когда он рассказал об этом Фиби, они вместе от души посмеялись.

Несмотря на посредственное произношение, она могла по несколько дней кряду разговаривать с чудным трансатлантическим акцентом, который изобрела сама, и совершенно не привлекать к себе внимания. Это была одна из подкупающих особенностей Нью-Йорка: здесь до тебя никому не было дела.

Поначалу она намеревалась завести друзей, но сколько-нибудь крепкие отношения, казалось, были абсолютно недостижимы. Эсэмэски с извинениями – прости, сегодня не смогу – приходили так часто, когда она уже ехала к месту встречи, а то и ждала в баре или ресторане, что она поневоле задумывалась, не пора ли начинать принимать эти отмены на свой счет. Впрочем, со временем она поняла, что такая необязательность ей подходит. Она была вольной птицей, делала что хотела и когда хотела.

Кофеин уже поступил в кровь и начал действовать. Обезболивающее, которое она приняла на выходе из офиса, тоже сделало свое дело: стук в висках унялся.

Фиби двинулась дальше. Проходя мимо театра, где давали пьесу Чехова, на которую сыпались восторженные отзывы, достала телефон и настроила новый будильник: надо будет попытаться встать завтра пораньше и ухватить один из оставшихся билетов – в день спектакля их можно взять с неплохой скидкой, – потом ухмыльнулась своим мыслям и свернула на перекрестке налево, в сторону Таймс-сквер. Промоутер с улыбкой до ушей заступил ей дорогу и попытался всучить приглашение на вечерний стендап. Фиби отказалась, не переставая терпеливо улыбаться – свежи были в памяти те безрадостные августовские дни, когда им самим приходилось под дождем раздавать листовки на Королевской Миле, зазывая прохожих на «Тита Андроника», – но парень не отставал, и она, резко помотав головой, нырнула в раздвижные двери ближайшего магазина.

Прошлась вдоль стеллажа с яркой косметикой, наслаждаясь потоком холодного воздуха из кондиционера. Протестировала пару оттенков помады на тыльной стороне кисти, брызнула духами на запястье. Аромат был приятный, плотный – как будто гуляешь по ночному саду среди цветущего жасмина. Она повертела флакончик в руках, потрясла кистью, дожидаясь, пока духи подсохнут, чтобы оценить аромат на коже. Поднеся запястье к носу, она заметила на внутренней стороне руки синяк. Потыкала и тут же отдернула палец. Синяк был свежий и болезненный. Она быстро подняла другую руку – рядом со стаей чернильных птиц на плече проступал точно такой же синяк. Фиби крепко зажмурилась, облизала губы. Кивнула своим мыслям, открыла глаза и взяла с полки запаянную в пленку коробочку; флакон внутри перекатывался, пока она несла его на кассу.

Выйдя из магазина, она оказалась в потоке туристов, стремящихся в темные залы Бродвея на дневные