Сад в Суффолке - Кейт Сойер

и поставил ей кассету с каким-то диснеевским мультфильмом – выпросил несколько штук у Элисон из «Искусства», сознавая, что им с Эммой, возможно, какое-то время придется пожить одним: когда она родилась, Мэри выписали только через несколько дней. В холодильнике было почти пусто, но Эмма удовлетворилась плавленым сырком и батончиком «Марс». Он понимал, что гордиться тут, в сущности, нечем, и все-таки гордился этими скромными проявлениями заботы и, сидя рядом с перемазанной шоколадом, хохочущей во весь рот дочерью, ощущал неведомое доселе чувство покоя.

Он проснулся на пустом диване на финальных титрах под оглушительный рев духового ансамбля – инструментальной версии песни, которую в мультфильме исполняла парочка нарисованных зверей. На секунду растерялся, не понимая, почему он здесь, в этом доме, пропахшем стиральным порошком и растительным маслом. Нестерпимо хотелось уткнуться носом в ароматные кудри Ди, погладить нежную шею под собранными в пучок волосами.

Но тут Эмма закричала из туалета, что ей надо вытереть попу, и Ричард быстро провел ладонью по лицу.

– Иду!

Никто не предупреждал его, что, помимо прочего, родительство подразумевает бесконечное подтирание поп. Ему всегда казалось, что туалетные дела заканчиваются, когда ребенок вырастает из подгузников. Но хотя три четверти недели он проводил там, где никто не кричал «я покакала!», подтирать чужую попу все равно приходилось по несколько раз в неделю. А скоро придется еще чаще.

Еще две попы.

Что же он натворил.

Он остановился на светофоре и включил поворотник. Проверил время – приемные часы, слава богу, начались всего пять минут назад.

Ричард очень смутно помнил, как искал по дому вещи из списка Мэри, переодевал перепачканную шоколадом и краской Эмму и с боем усаживал ее в детское кресло. Заводя машину, он чувствовал себя так, словно провел раунд против Мухаммеда Али.

Он безмерно уважал Мэри за то, что большую часть недели она проделывала все это в одиночку. Конечно, его мать тоже помогала, и все-таки он понимал, что не справился бы на ее месте. Он бы давно уже собрал чемоданы и смылся. А впрочем, разве не так он поступил?

Строго говоря, это и не было осознанным решением. Он просто остался работать на прежнем месте. Кто-то должен был зарабатывать деньги, оплачивать ипотеку и счета, кормить и одевать семью. После рождения Эммы его зазывали на «Англия Телевижн», но сердце его всегда принадлежало печатной прессе. Хотя все говорили, что у него есть задатки для работы на телевидении, сам он чувствовал, что этот путь скорее подходит Мэри. Люди включали бы телевизор только ради того, чтобы посмотреть на ее лицо, несмотря на несколько лишних фунтов, которые она набрала в последнее время. Лицо Ричарда, как шутили коллеги, «идеально смотрелось на радио». Нет, если уж делать карьеру, то в Вестминстере. Эта перспектива становилась все менее призрачной, все более осязаемой с каждым разговором и каждым рукопожатием. Ну или почти с каждым.

– Вы ничего не хотите рассказать, Ричард? Сейчас, пока шестеренки еще не завертелись?

Ричард широко улыбнулся. Эту улыбку он отрабатывал так же усердно, как навык публичных выступлений.

– Не беспокойтесь, господин министр. Я пришел перетрясти скелеты в вашем шкафу, не в своем.

Может, стоило согласиться на «Англия Телевижн»? Тогда ничего бы этого не случилось.

Ему нравилось думать, что с Ди их свела судьба. Что они оба оказались не в том месте и не в то время, что влечение такой силы невозможно было перебороть. Но глубоко в душе он знал: не появись в его жизни Ди, появилась бы другая. Чего греха таить: такое уже случалось, и не раз. Но ни одна из прошлых интрижек и близко не стояла с тем, что он испытывал к Ди.

Ди.

Думать о ней слишком долго, рисовать в голове ее образ было больно. Физически, по-настоящему больно. Он представлял Ди такой, какой видел ее уходя, когда она лежала в постели: белая простыня, наброшенная поверх бедра, темный кружок соска. Она подложила под голову руку и ласково улыбалась. Эта улыбка подбадривала его, говорила: я благословляю тебя, вместе мы все преодолеем. Точеные грани бриллиантовых сережек, которые он вдел ей в уши вечером, сверкали в лучах утреннего солнца, проникающих в окно ее спальни.

Он ненавидел квартиру Ди и ее соседей, которые ходили в крашеных балахонах психоделических расцветок и смотрели на Ричарда так, словно из него сыпался песок, хотя разница между ними составляла от силы лет десять. Но ее комната, кипа книг у кровати, матрас на полу, разбросанная по ковру одежда, висящий в воздухе аромат – благовония, масло какао и пачули, которое она втирала в запястья… Он любил эту комнату.

Он любил Ди.

И продолжал любить Мэри. Разве нет? Он сам сказал ей это не далее чем вчера, когда наклонился поцеловать в потный лоб, и потом, четыре часа спустя, когда плакал, прижимая к груди их теплую, пронзительно вопящую дочь, всего несколько минут назад пришедшую в этот мир.

Поворачивая, Ричард бросил взгляд в зеркало и увидел у Эммы на лбу зеленое пятно.

Пока он спал, Эмма умудрилась перепачкаться пальчиковыми красками, которые он должен был спрятать, прежде чем забирать дочь из садика.

Мэри завернула баночки с краской в последние минуты перед отъездом в роддом и строго наказала Ричарду вручить подарок Эмме, когда он поведет ее знакомиться с сестрой.

– Ты хочешь ее подкупить?

Мэри зубами оторвала кусок скотча, подышала носом, пережидая схватку, и заклеила краешек упаковки.

– Это подарок в честь важного события. Она должна понимать, что это праздник, а не конец прежней жизни, и бояться нечего.

– А мне полагается подарок?

Она посмотрела на него. Ричард часто видел этот взгляд.

Мэри любила говорить, что в выходные, когда Ричард возвращается домой, у нее словно появляется второй ребенок. Но, может статься, он ведет себя как ребенок именно потому, что к нему относятся как к ребенку. Мэри всегда опережала его на шаг. Складывала его носки в стирку, пока он был в туалете. Заливала кипятком оставленный в кружке чайный пакетик, стоило ему заскочить на минутку в гостиную, чтобы узнать результаты матча по крикету. Она даже начала сама менять перегоревшие лампочки.

С Ди все было по-другому. Ди любила, чтобы вино выбирал он. Ди нравилось, когда он придерживал ей дверь.

Он подумывал завернуть краски заново, но времени не оставалось, да и Эмма уже успела перепачкаться. Поэтому он просто собрал все, что просила Мэри, и мысленно приписал еще один пункт к длинному списку своих прегрешений,