Сад в Суффолке - Кейт Сойер

Сложно сказать, когда это началось.

Он помнит, как пару лет назад – или еще раньше? – готовил ногу ягненка. Он высвободил ее из пластиковой упаковки – порядок. Сделал ножом надрезы, начал заталкивать зубчики чеснока и веточки заранее подготовленного розмарина. За свою жизнь Ричард проделывал эту операцию десятки, если не сотни раз, но когда он растянул надрез пальцем, чтобы освободить место для очередного букетика розмарина, перед глазами вдруг встал живой барашек с пушистой шерсткой, скрывающей те самые мышцы, в которые он только что втыкал нож. В голове замелькали движущиеся картинки: маленький ягненок скачет по лугу, высоко задирая ножки. Потом Ричард с ужасающей четкостью представил, как сокращаются и растягиваются его сухожилия. А потом – он мог бы поклясться, что ему не почудилось, – услышал, как воображаемый ягненок тоненько блеет, призывая маму.

В тот раз – в последнюю Пасху, которую они отмечали не вчетвером, – Ричард отказался от ягнятины, сославшись на несварение.

– Изжога. Переел шоколадных яиц.

Все закатили глаза от такого беспрецедентного обжорства. С тех пор проблема только усугублялась.

Смотреть на готовое блюдо было проще. Если готовит кто-то другой, от процесса можно отрешиться. Приобретенное отвращение к мясу раздражало и причиняло массу неудобств. Ричард был мясоедом всю жизнь и вырос в сельской местности, где дважды в неделю устраивали аукцион скота, услышать который можно было буквально с порога дома.

Когда дочки были маленькие, он всегда объяснял им, что свинина – это мясо свиньи, а говядина – это корова, и с готовностью рассказывал, почему курица, в отличие от своих млекопитающих собратьев, не удостоилась отдельного посмертного названия. Да что там – он с удовольствием позировал с бургером в разгар коровьего бешенства! Но потом по какой-то неведомой причине все изменилось.

Может быть, отчасти поэтому Мэри выбрала для сегодняшнего застолья поросенка на вертеле. Эффектное праздничное блюдо, сказала она, которым легко накормить целую толпу, да и тебе будет чем заняться. Ты ведь говорил, что хочешь помочь, сказала она, ты говорил, что хочешь внести лепту, взять на себя праздничный стол. Я подумала, сказала она, что тебе понравится процесс. К тому же я обожаю жареную свинину.

Что-то в ее взгляде подсказывало, что это была проверка.

За минувшие годы она много раз проделывала этот трюк, расставляла такие вот маленькие капканчики. Брала его на слабо, устраивала проверки на прочность. Почти всегда дело заканчивалось капитуляцией: Ричарду приходилось просить прощения, унижаться, признавать, что да, он лицемер, да, он был неправ, да, он снова пытался что-то от нее скрыть.

Он это понимает. Мэри наказывает его. И, наверное, по делу.

И когда она захотела поросенка на вертеле, Ричард без вопросов взялся за работу.

Каждый этап этого процесса стал для него тяжким испытанием. Долгими ночами он лежал без сна, терзаясь сомнениями: не ошибся ли он, заказав поросенка с неотделенной головой? Потом ездил к мяснику и своими руками грузил в багажник тяжеленную тушу, невольно вспоминая тот фильм, где Ричарду Гиру пришлось избавляться от тела любовника жены. И вот теперь он насаживает поросенка на вертел в компании не к месту нарядного парня Рози, от вежливости которого становится не по себе.

Волна тошноты, поднявшаяся в нем при виде развороченной грудной клетки, рвотные позывы, которые он едва сдержал, когда, проталкивая вертел в пасть, заметил, что у свиньи удалены зубы, заевшее в голове «„Хрю-хрю“, – говорила довольная мать, а детки визжали: „И-и“»[8], когда он вращал ручку, разжигал угли, закрывал крышку жаровни, – всё, всё это было частью его покаяния.

Его покаяние не закончится никогда.

Он оглядывает сад. Рози несет поднос со стаканами и большим кувшином домашнего лимонада. На ее длинных ногах и руках поблескивает свежий слой солнцезащитного крема.

В этот момент она поразительно похожа на мать. Если прищуриться, можно на секунду подумать, что это Ди стоит у стола в растянутом купальнике и разливает напитки, покачивая головой под… – Кто это, к слову? Неужели Пол Саймон?

Ричард сто лет не слышал этот альбом.

Он прижимает руку к груди, приглаживает волосы, стирая с висков капельки пота.

Невыносимая жара.

Мэри хорошо придумала: стоит в тенечке, в этой своей тонкой струящейся штуковине. С бигудями, без капли косметики – ну чисто девчонка, которая возится с подсолнухами.

Прощайте, подсолнухи!

Вчера утром он видел в открытое окошко ванной, как Мэри их срезает. А позже, во время ежедневного ритуала по сбору раскладушки и превращения его спальни обратно в мастерскую Мэри, поймал себя на том, что улыбается во весь рот. Конечно, глупо обижаться на цветы за то, что Мэри уделяет им столько внимания. Особенно когда рядом несколько человек, куда больше заслуживающих его нелюбви. Но каждый день – каждый час – Ричард все острее сознает, что время, которое он может провести рядом с ней, подходит к концу.

Рука взлетает к кадыку, натыкается на щетину. Надо будет как следует побриться перед церемонией.

Он выходит во двор и замечает под деревом Фиби. На плече у нее спит младенец в белой жилеточке. Маленький Альби. Его внук. Сын Фиби и Майкла.

От одной мысли о Майкле Ричард начинает закипать. Куда он подевался? С самого утра где-то прячется. Он ведь должен был помогать Мэри с декором, а еще обещал подготовить все для танцев. Видать, снова ушел на пробежку, фланировать по деревне в надежде, что какой-нибудь папарацци его «случайно заснимет» из кустов. Самолюбие этого типа взлетело до небес, когда он раскрутился.

С другой стороны, этот тип подарил Ричарду его цыплят. Его радость. Он ищет глазами Клару, бросает взгляд на наручные часы. Ага, полуденный сон. Ну ничего, осталось немного. Скоро можно будет ее разбудить. Это его любимый момент – когда внучка еще сонная и позволяет себя обнимать.

Мама тоже спит. Дремлет в кресле, которое он вытащил утром в сад.

До чего все-таки странно видеть домашнюю мебель здесь, на лужайке. То ли еще будет на следующей неделе, когда весь этот скарб начнут грузить по фургонам. Каждый предмет – кусочек их жизни.

В сентябре будет сорок пять лет. Сорок пять лет с тех пор, как он сел в том кардиффском баре и оглянулся на смех, чтобы посмотреть, кому он принадлежит.

Сорок пять лет.

– Поросенок в жаровне!

Все взгляды обращаются на него. Фиби хмурится и прижимает палец к губам. Мама вздрагивает и просыпается. Выпрямляется в кресле, стирает большим пальцем слюну