Поправка Джексона - Даниил Григорьевич Гуревич

– А то подумал бы, для разнообразия, – ответил Саша и обернулся к Васе. – И ты тоже хорошенько подумай.

– Я хорошенько подумал, – твердо сказал Вася. – Всю жизнь надо мной кто-то стоял, говорил, что мне можно делать, что нельзя. Впервые в жизни я сам себе хозяин. Это необыкновенное чувство – быть независимым. И, между прочим, я делаю в хороший день сто двадцать долларов чистыми, не меньше. Парень, у которого я в аренду беру машину, имеет уже три такси, а ему только двадцать пять.

– Все ясно! Он просто завидует. Но какой же мерзавец, – сказал Илья.

– Да, завидую, – подтвердил Вася. – Я тоже не собираюсь всю свою жизнь баранку крутить. Я покупаю медальон…

– Что такое медальон? – спросила Нина.

– Это право на владение такси, – ответил Вася. – Когда у меня будет свое такси, я двенадцать часов буду ездить сам, а на двенадцать сдавать. А потом куплю еще и еще.

– Почему такси? – спросила Броня. – Покупай уже сразу самолеты. Вы видели этого бизнесмена? В Союзе он не умел за квартиру заплатить, а сейчас он планирует свой таксопарк. Васенька, пуся моя, ты думаешь, если ты ловко крутишь баранку по Манхэттену, ты уже знаешь, что такое бизнес? Ни фига ты не знаешь! Для бизнеса нужен талант. Мы позавчера в «У Мони» в Квинсе отоваривались. Сколько магазинов до него сгорело, а он нет. Почему? Потому, что у Мони талант, как у Ломоносова талант, как у Мичурина.

– Еще у Кобзона талант, – добавил Илья.

– Тебя не спрашивают, – сказала ему Броня. – Васенька, у тебя я знаю только один талант – доводить меня до белого каления.

– Увидите, – коротко ответил Вася.

– До этого ты у меня не доживешь, – обнадежила его Броня.

– Чапай, не обращай на них внимания, – вмешался Илья. – Занимайся тем, к чему душа лежит. Меня с пеленок готовили в архитекторы – не вышло. Я с десяти лет из рук фотоаппарат не выпускаю. Но им нас не понять – мы с тобой люди творческие.

– Вот сейчас я умру, – засмеялась Броня. – Вы знаете вершину Васиного творчества? Жалоба управдому, и то под мою диктовку.

– Я, между прочим, диссертацию написал, – обиделся Вася.

– Я тебя умоляю! – отмахнулась рукой Броня. – Тебе родители писали. Седьмой съезд РСДРП. Твоим родители съезды КПСС ночами снились. Они и тебя под звуки интернационала зачали.

– А я уверена, что из Васи хороший бизнесмен получится, – сказала Нина. – Он и в Америке адаптировался быстрее всех нас. Я предлагаю выпить за Васеньку. За его удачу и за его успех.

– Мне что, больше пить не за что? – фыркнула Броня.

– Потом будешь пить за что хочешь, а сейчас пьем за Васю.

Нина выпила до дна свой бокала вина, Броня демонстративно только пригубила, а Саша и за ним Илья подошли к Васе, персонально с ним чокнулись и каждый смачно, со звуком, поцеловал его в макушку. Вася, принимая поцелуи, расплылся в улыбке.

– Куда мамашу подевал? – спросила Броня у Ильи.

– К Штейнам пошла. У них для нее жених нашелся.

Штейны, довольно пожилая пара, жили в соседнем доме, принадлежавшем тому же офису. Они приехали в Америку уже давно и гордо считали себя американцами, хотя по-английски говорили с трудом. Двоюродный брат Бориса Штейна, Моисей Штейн, приехал в Америку месяц назад. И как назло, буквально за неделю до его приезда в офисе сменилась начальница. Была она на русский вкус слишком правильная и на лапу не брала. Моисею Штейну не оставалось ничего другого, как записаться в очередь на квартиру, а пока пользоваться гостеприимством и терпением двоюродного брата и его жены. Ждать явно предстояло долго, и атмосфера в квартире Штейнов накалялась с каждым днем. Особенно против продолжительного проживания Моисея была жена его двоюродного брата с русским именем Люба. Чувства свои она не скрывала, чем вызывала этим ответную неприязнь. Ее же русское имя вызывало у него подозрение. Он еще не был знаком с Васей Рубинчиком, и поэтому считал свое подозрение весьма обоснованными. Короче, большой любви между родственниками не наблюдалось, и Борис Штейн со своей подозрительной Любой не могли дождаться, когда Моисей освободит их от своего присутствия.

Как-то Ида, которая была в дружбе со многими русскими во всех их домах, познакомила Любу с Екатериной Владимировной. Когда Ида их представляла, Кричевская заявила, что она вдова известнейшего ленинградского архитектора, и высокомерно посмотрела на Любу, давая понять, что она заводить отношения со всякими не намерена. Но оказалось, что Люба сама из Москвы, и ее муж там занимал какую-то должность, а тесть был известным московским адвокатом. Высокомерие Екатерины Владимировны заменилось чувством общности положения, которое они занимали в свей прошлой жизни, и дружба между двумя интеллигентными людьми состоялась. Вообще, удивительно, как доверительно поначалу относились друг к другу эмигранты при знакомстве, принимая на веру все. Но довольно скоро они приспособились и быстро по совсем небольшим деталям научились распознавать, кто есть кто. И когда, например, продавщица, торговавшая на советской родине курицей в уличном ларьке, называла себя директором магазина, то уже на следующий день всем становилось ясно, кем она была на самом деле. В случае же Екатерины Владимировны и Любы сомнений никаких быть не могло: они принадлежали в прошлой жизни к одному сословию, и поэтому, конечно же, сразу подружились. Люба, решив, что Екатерина Владимировна, будучи вдовой, совсем не против снова обрести мужчину в своей жизни, собралась познакомить ее с братом мужа. Правда, в этом знакомстве была и корысть – желание избавиться наконец от назойливого Моисея. Так у Штейнов для мамы Ильи появился жених.

– У Штейнов взялся жених? – удивилась Броня, которая симпатизировала Любе Штейн. – Кто такой? Почему не знаю?

– Какой-то родственник свалился им на голову, и они пытаются от него избавиться, – сказал Илья.

– Я его видела. Он же старый, – сказала Нина и улыбнулась.

– Ну и что, – пожал плечами Илья. – Мамаша тоже не девушка. Зато, говорят, секс в этом возрасте феерический. Особенно если перед зеркалом.

– Ты стал пошляком, Илюша, – покачав головой, сказала Нина.

– Что значит стал? – Возмутилась Броня. – Можно подумать, что раньше он изнемогал от деликатности.

– Таким, как сейчас, он никогда не был, – возразила Нина. – Несет всякую ерунду, лишь бы сказать. Как самозащита какая-то…

– Это у ежиков самозащита, а у меня самовыражение, которое советской властью подавлялось, – с гордостью сказал Илья. – Я был внутри диссидентом, а сейчас все выливается наружу.

– А ты с тазиком ходи, – посоветовал Саша.

– Ребята, я смотрю на нас – как мы все изменились. Как будто совсем другие люди, –