Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

много, но и не мало! Стоит тебе отклониться хоть на чуточку, как пузырик сдвинется в сторону и все пойдет наперекосяк. Уровни, нужно сфотографировать уровни en masse[72]! – восклицает папа и заталкивает фотоаппарат обратно в сумку.

В ожидании лифта папа буркает неразборчивое «спасибо за помощь», которое можно принять за откашливание. И ты вырастаешь на четыре или пять метров в высоту, так что приходится сложиться втрое, чтобы поместиться в лифте, и ты обещаешь сам себе никогда больше не есть эти детские конфетки «пец».

Динамичный дуэт закончил выполнение первого задания, и деньги от сданных бутылок убраны в шкаф с навесным замком, который мама называет бельевым, а папа быльевым.

Мамин живот все растет, и кожа на нем покрывается растяжками, папы перестают брать двойные смены в метро и теперь остаются дома по вечерам, забросив на время фотографирование, и помогают готовить ужин. И всякий раз в ход идет «Поваренная книга Анны»[73], а ты изо всех сил стараешься помогать с переводом. Тмин, какой такой тмин? И иногда ты выдумываешь что-то из головы, иногда, если можешь, подбираешь правильное слово, а еда чаще всего получается немного чудаковатая на вкус и никогда не выглядит, как на картинке: в мясное рагу идет изюм, овсяные блинчики пекутся в тостере, а семейным фирменным блюдом становится шафранная треска. Папа отшучивается и во всем винит книгу, говорит, что Анна с ее рецептами – это явно ловушка, расставленная маркетологами, она наверняка шведорасистка, а мама делает вид, что не слышит его, но замечает при этом, что уже, наверное, готово, а то мы все скоро с голоду умрем.

И ты помнишь вечер, когда в коридоре стоят собранные сумки, папа попытался приготовить ленивый блин в духовке, и теперь на стекле духового шкафа красуются черные следы, а папа ругает вашу эту книжку расистскую, потому что пригоревшие куски никак не отвалятся от формы, тебе дали поесть СДЗ с куском булки, а мама лежит на диване, под головой – две подушки. И вдруг раздается мамин крик, но звучит он не как всегда, не ее обычное «Принесите воды» или «Кто-нибудь, переключите радио». Папа стремглав бросается в гостиную, мама лежит там, и слышно, как громко она дышит, и папа вопит: вызывай такси! Ты же, как человек специально этому обученный, звонишь и вызываешь такси взрослым голосом, и пока папа держит маму за руку, а она кричит ай-яй-яй, ты сообщаешь в трубку ваш адрес и мамину шведскую фамилию, чтобы такси прибыло совсем быстро, и папа из гостиной показывает тебе большой палец в знак одобрения. Не бойся, скоро придет бабушка, шепчет мама, прежде чем за ними захлопывается дверь лифта, но ты конечно же боишься, потому что у мамы мировой рекорд по размеру живота, и ей приходится выгибать спину, чтобы не упасть лицом вниз, ты стоишь на балконе и видишь, как папа выводит ее из дома и буксирует к такси, папа широко расставил руки вокруг ее живота, как будто изображает ими хулахуп, а мама держится одной рукой за спину, а другой за живот, и, прежде чем такси трогается с места, папа взглядывает наверх и показывает тебе задранный большой палец.

Вскоре появляются бабушка с дедушкой, оба они просто воплощение самых чудесных пенсионеров на свете, бабушка с морщинками по всему лицу и дедушка, который скрючивается с каждом разом все больше и, едва успев включить радио, засыпает на диване, где только что лежала мама. Бабушка – сама доброта. Бабушка, которая всегда кричит «ничего страшного!», если кто-то ненароком разобьет фарфоровую тарелку с ценным клеймом. Бабушка, которая печет такие перечные пряники и блины, что у обыкновенной выпечки коленки подкашиваются от стыда. Бабушка, которая всю свою жизнь посвятила тому, чтобы помогать другим: сначала работала инструктором по плаванию у себя на родине в Дании, потом отправилась в Африку помощницей миссионера, а после стала соцработницей в Стокгольме. Позднее она встретила дедушку и занялась воспитанием и взращиванием семейства, а когда дедушка повредил руку, она всеми силами его поддерживала и повторяла свою дежурную фразу: давай порадуемся, что не правую. Бабушка, которая набирает большие черные мешки всякой всячины на благотворительность и рассылает ее по детским домам Восточной Европы. Бабушка, которая теперь твой герой, потому что в ту ночь, когда рождаются твои братики, она сидит рядом час за часом, гладит твои закрытые веки и напевает песенки без слов, пока мама тужится, ежится и мотает головой в больничной палате. Там кричат трубным голосом еще морфина! Там медсестры с встревоженным взглядом, и вспотевшие доктора в халатах задом наперед, и повязки на лицах, и писк кардиографа, и папа, который все стоит бледный у изголовья, промакивая пот маленьким полотенчиком и стараясь успокоить. Там крики, и ведра крови, и медсестры, у которых кончается и начинается смена, набухшие красным белые халаты, их обладатели шепчутся про бедного папу-турка и его ненормальную жену-шведку из четвертой. Там доктора, которые говорят we might lose her[74], и доктора, которые говорят it might be too late[75]. И, конечно, там мама, которая уже передумала, мама, которая сквернословит и клянется, что это уж точно в последний раз, мама, которая произносит такие шведские ругательства, каких папа ни разу прежде не слышал. Там кардиограф, зеленая волна на котором меняется с пип-пип-пип на длинную ровную линию и пиииииииииииип. И там срочный реаниматолог, который хватает утюги, трет их друг о дружку, чтобы вызвать разряд, и кричит stand clear![76] Потом бжжжих, и он ждет, трет, снова clear! и опять бжжжих, пока мама не очнется и не продолжит тужиться и материться. И вот наконец, мама собирается с силами, ее рвет, и тут-то со звуком вылетающей пробки наружу выскакивают два орущих братика, прямо на руки акушеркам, и те улыбаются, смеются, и кровь рекой, и крики you made it![77] И папа в самый неподходящий момент произносит: ну вот, не так и страшно все прошло?

Потом будет папа с телефонной трубкой в той руке, которую мама не мяла до этого, он звонит сначала с ликованием тунисской родне, потом бабушке и просит позвать к телефону дедушку. Потом будет папа, который, насвистывая, приходит домой на рассвете, с темными кругами под глазами, с всклокоченной бородой. И будешь ты, ставший теперь старшим братом.

На следующий день папа повяжет форменный галстук, испещренный буковками СТ, «Стокгольмский транспорт», наденет широкие, искрящиеся на солнце брюки со стрелками, вы чуть подушитесь на двоих