Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

«Пако Рабаном», и папа скажет: этот день мы с тобой запомним навсегда. Папа прав. Вы поедете на метро, зайдете по дороге в киоск на станции, пока папа выбирает букет, ты будешь выбирать конфеты на вес, и папа скажет: сыпь, сколько хочешь! Сбылась мечта всей твоей жизни, ты начинаешь наполнять пакет конфетами всех видов и цветов: мятными шоколадками, «феррари», «желтками», леденцами со жгучим перцем, мелками, малиновыми тянучками, не забываешь накладывать и большие кубики сливочной карамели, длинные полоски жевательных конфет и соленые сосучки, потому что знаешь, что мама их любит. Потом показываешь пакет папе, стрелка на весах взметается вверх, а парнишка-кассир хохочет, ведь пакет тянет почти на сотню крон. Ты уже собираешься вернуть все обратно, но папа только улыбается, расплачивается и кричит: сегодня праздник и никакого скупердяйства! Прямо как папа Эмиля, и вот вы уже снова на улице, и у папы в руках самый красивый букет, а у тебя самый большой мешок конфет в честь мамы, ты причмокиваешь от удовольствия, ты же должен попробовать все по одной по дороге в больницу.

Папа рассказывает, что фотографии на конкурс про Швецию уже отправлены, теперь остается только ждать, очень скоро у нас будет замечательный стартовый капитал для основания собственной студии! И ты слушаешь его краем уха, но гораздо больше ты занят конфетами, ведь там много таких, которые выглядят подозрительно ядовитыми, так что их все непременно надо попробовать, прежде чем они попадут братикам с маминым молоком. Вы идете по улице, поднимающейся по холму к больнице, с неба поблескивает осеннее солнце, мокрый гравий забился в трещины тротуарных плиток, такси выстроились в очередь, и прямо перед тем, как войти в крутящиеся двери больницы, папа очень серьезно говорит тебе: теперь мы в доме мужчины.

Потом вы входите внутрь, папа стягивает с шеи свой «юргорденовский» шарфик и дважды по буквам произносит вашу фамилию, чтобы ему правильно указали, куда вам надо. Дальше подъем на лифте, и в животе у тебя забавно щекочет, потом больничный пол в желтую полоску, и больничный запах, и больничные одеяла, все в катышках. А потом, потом бледная мама, с треснувшими сухими уголками губ и лоснящимися волосами. Она спит, когда вы входите, голова откинулась набок, почти как у манекена для краш-тестов. Папа легонько целует маму в щеки, и она потягивается, поднимая руки, словно восходящие солнца, и улыбается маминой улыбкой, какой только она одна умеет улыбаться, с ней по красоте ничего не сравнится, уж точно не два новых братца, у которых кожа, как у облезлых индейцев-пенсионеров, малюсенькие, почти не затвердевшие ноготки, слипшиеся глазенки и вообще нет волос на уродливых шелушащихся черепушках.

Но ты все равно хочешь подержать кого-нибудь из них на руках, показать папе, что ты справишься, аккуратно прижать к плечу, почувствовать маленькое тельце рядом со своим, плечики мягкие, как бананы, а этот безымянный человечек спит, и ты стараешься как можно осторожнее придерживать его голову, вдыхаешь младенческий аромат, в котором тальк, совсем немного прелого подгузника и новорожденного пота. А потом, пока никто не видит, со всей силы щиплешь его за складочку под коленкой, в основном просто чтобы посмотреть, что будет. И он заходится криком до синевы в лице, ему почти нечем дышать, ты передаешь его обратно маме, и она успокаивает и убаюкивает его, пока он не замолкает.

До прихода бабушки с дедушкой папа хочет сфотографироваться со всеми тремя сыновьями, пришедшая на вызов медсестра улыбается его горделивой радости и запечатлевает на память усы, большие и черные, как жирная буква «дубль-вэ», тебя с высунутым языком и маленьких спящих братиков со сморщенными личиками. Папа доволен, как ребенок, а вот ты повзрослел, от конфет у тебя разболелся живот, и тебе хочется обратно в садик. Папино лицо принимает будничное выражение, только когда в коридоре показываются надушенная бабушка и скрюченный дедушка.

А еще ты помнишь залитые солнцем выходные, завтрак, папа заваривает чай, режет фрукты, скручивает круассаны из готового теста, купленного по скидочной цене на рынке в Хёторгсхаллене. И когда утренние ароматы начинают разлетаться по дому, папа в полосатых пижамных штанах с растянутой резинкой громко зовет маму с сыновьями к столу, и вы вылезаете из кроватей и тяжело плюхаетесь на кухонные стулья, пока папа насвистывает что-то и остужает чай, опять и опять переливая его из чашки в чашку.

Мама сидит за столом с осоловелым взглядом, она все еще слаба, но у нее хватает сил на чтение журнала, она обводит кружками анонсы о курсах, которые подошли бы папе. На все папины «Скоро уже ответят с конкурса, любимая» она реагирует невнятным ворчанием. Мама обводит курсы шведского в Ассоциации трудового обучения и программы подготовки преподавателей родного языка, а папа говорит: если только у меня будет достаточно времени, обещаю, моя новая серия все изменит. А мама в ответ своим французским голосом, наполнив его иронией до краев: да уж, время у тебя было явно в дефиците. Ты тут прожил всего каких-то… семь лет.

Шесть, любимая.

Семь, любимый.

Мама снова углубляется в каталог учебных программ, а папа вдруг начинает нервничать. Тишина за столом становится необычайно колкой, мама всаживает нож в круассан так, словно хочет его прикончить, а папа глубоко и шумно откашливается. Никто не произносит ни слова, и ты понимаешь, что тебе тоже лучше помолчать.

Потом они оба пытаются нарваться на ссору, чтобы побыстрее с ней покончить, начинают обсуждать имена для младших братиков, и мама хочет, чтобы это были классические красивые арабские имена, например, Фати и Мохаммед или, скажем, Файсал в честь дедушки. Но папа отвечает решительным «нет». Если уж арабские, то пусть звучат по-шведски, с двойным эффектом, не хочу, чтобы мои сыновья не смогли найти работу и стали бандитами или подонками общества…

Или машинистами? – любезно интересуется мама, на что папа выдавливает компромиссный вариант:

Как тебе Шавкат?

Мама смеется.

А ты сам бы хотел жить во Франции и зваться Шьен? Почему бы и нет… Али? И папа: может Йоста, как дедушка? А мама: это стариковское имя, любимый, на что папа: а Али – идиотское имя, любимая, и мама вздыхает, и папа вздыхает, и они взглядами впиваются друг в друга. И тогда мама: а как тебе Малкольм? И папа: как негра-радикала в Штатах? Через мой труп…

И то, что начиналось как ласковое воскресное утро, перерастает в нешуточную драму с французскими ругательствами, мамой, которая не желает больше есть и тыкает чайной ложкой как указкой, и папой,