Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

странностей, что моя тяга к шведскому языку страдает пробелами в манере пустых окошек во вскрытых рождественских календарях, которые тут продают по локальной традиции. К тому же слишком долго я практиковал одну и ту же ошибку, проводя все свое время в кругу других арабских эмигрантов. Моя дружба с котами-аристократами отныне редуцируется, чтобы дать место экспонированию моих будущих шведских контактов.

Вторичное радостное событие дня добежало до меня уже вечером. Пока Пернилла усыпляла близнецов, я припарковал мое бедное тело и усталую, стучащую болью голову перед телевизором с программой «Раппорт». И там объявили, что Рефаат Эль-Сайед выбрался в Шведы года! Тот египетский человек, о котором я тебя информировал в прошлом письме, представляешь! Это подрастило мою радость до высочайших высот. Возможно все! Нужно и правда быть самому ковцом своего счастья! Прямо как Рефаат, нужно быть готовым к рискам, чтобы добраться до успеха. Дороги распахнуты для сверхупертых!

Пишу тебе теперь, чтобы презентовать одно предложение. Имеешь ли ты желание визитировать Швецию и помочь мне в ремонте моей студии? Обещаю тебе скорый возврат одолженных мной капиталов и благообразную зарплату в роли моего ассистента. Что скажешь? Можешь остаться на шесть месяцев? Или на год? В моих надеждах твое скорое согласие и наше скорое свидание. Ведь что есть радость нового свидания в сравнении с другими водопойными колонками на трассе того марафона, который мы называем жизнью? Сплошной восторг!

Аббас

Помню, как, уже читая письмо твоего отца, моя голова кивала с утвердительной твердостью. Опыт вояжа привлекал меня не меньше, чем финансовый интерес.

В январе 1986 года я покончил со своей позицией в отеле «Мажестик» и полетел на самый крайний север: в Арланду, в Стокгольм. Память мне демонстрирует детали с фотографической точностью. Запомнилось все до капли. Паспортный контроль, обосновательный таможенный контроль, рыжеволосый полицейский, который проверял мою пену для бритья и внимательного обнюхивал ее амбре (и очень серьезно приветствовал мой приезд в Швецию, а потом вернул мне мой тюбик, не подозревая, что его пристальное нюхание наградило его очень юмористичным белым кончиком носа). Замороженное ожидание автобуса, вежливое кондукторское «гуддагудда»[81], поездка через сказочный лес, елки, тени, знак «Добро пожаловать в Стокгольм». А дальше миражно пустые улицы, припаркованные автомобили под снегом, ночная темнота, хотя на часах всего пять вечера. И стук моего лба о пластиковую раму автобусного окна при виде вашей ждущей меня семьи.

Вон вы стоите! Мой древний лучший друг Аббас! С бледным анфасом, в полупальто с черным капюшоном, вельветовых джинсах и модно-колорированном шарфике. У него в руках твоя парная двойка братьев, две свернутые в одеяльца колбаски в одинаковых шапочках. Рядом с ним твоя мать: Пернилла, эта блестящая юная красотка с пляжа в Табарке. Теперь немного более рутинного вида, в немодном синем хипповском платке и в мешочно-широких джинсах. Мои руки захлопали по окну, язык издал радостные звуки, ноги вынесли меня на тротуар, руки обхватили твоего родителя в объятия, губы отпечатали поцелуи на щеках твоей матери, и голоса всех нас звучали синхронно, и арабский смешивался с французским. Как доехал? а вы как? а что нового? ой какие лапочки, ути-пути-пу, твой отец снова приветствовал меня, твоя мать вежливо улыбалась, а твой отец вдруг вскричал: А где же твой багаж? А потом бегом заспешил в автобус, чтобы успеть вытолкать мою дорожную сумку как раз когда автобус уже закрывал двери. А потом смех и стояние на тротуаре, и объятия и поцелуи, крики твоих проснувшихся братиков и светящие счастьем глаза твоего отца.

– А где же твой старший сын? – заинтересовался я.

Прежде чем твой отец успел оппонировать мне, я проследил поворот его головы и заметил тебя. Ты сидел на корточках в тени терминала и пальцы засунул глубоко между решетками стока канализации. На тебе были подогнутые джинсы и ярко-красная шапка, в носу прозрачно блестели сопли, а щеки демонстрировали протяжные полоски от слез. Я слышал, как ты будто с кем-то разговариваешь в дырку стока, и первая моя мысль, признаю тебе, была: «Ого, интересно, от кого же из субтильных родителей у него такие корпулентные гены». (Уж прости, Юнас.)

– Он немного сердит, – объяснила твоя мать на французском.

– Он немного избалован, – присовокупил твой отец на арабском.

– Что ты сказал? – переспросила твоя мать.

– Что наш сын немного устал, – ответил твой отец.

– А где машина? – поинтересовался я на французском.

– У нас нет машины, – оппонировала твоя мать. – Метро доставит нас прямо до дома.

– Машина в ремонте, – сказал твой отец на арабском.

– Что ты сказал? – переспросила твоя мать.

– Что люблю тебя, – ответил твой отец. – Добро пожаловать сюда, Кадир. Для меня великая радость видеть тебя. Сейчас мы только умирим моего сына-примадонну и можем ехать.

Мое прибытие очень быстро сменило твою меланхолию на робость. В метро по пути домой ты прилепился к ноге твоей матери и запрятал лицо в тени. По данной мне инструкции я инвестировался в набор конфеток «пец» для тебя, и этот презент обозначил меня как твоего несомненного фаворита. Всю дорогу домой в метро ты чавкал конфетками и раз за разом повторял: «Спасибо, Кадий, сукйан[82], Кадий».

Ты ведь помнишь, да? Только подумать, в семь лет у тебя так и не разработалась способность выражать важные для всех языков буквы, «р» и «ш»! И несмотря на все время, которое ты охотно тратил в мире книг, и несмотря на то, что ты легко блуждал из французского в арабский, из арабского в шведский, у тебя сохранялся этот грубый дефект речи, который все чаще раздражал твоего отца до глубокой степени. Но в целом ваши отношения были очень добрыми. По моему пониманию, ты для своего отца был папин сын, а близнецы были мамины дети.

Дальше следует сцена, которую мы назовем «Инициация жизни Кадира в Стокгольме». Вместе с твоей семьей я наслаждался всем, что зимняя стокгольмская весна могла предложить в 1986 году.

Давай на этом месте поменяем тон нашей книги и презентуем этот сегмент в музыкальном стиле попурри (а щелканье фотографического затвора твоего отца будет нам отсчитывать такт).

Стокгольм, о Стокгольм! ЩЕЛК! Покажи, как мы направляем стопы в центр города и бродим по набережным и закрытым льдом озерам. ЩЕЛК! Твой гордый отец с младшими братиками в близнецовой коляске из махровой ткани и со своим неостановочно снимающим фотоаппаратом. ЩЕЛК! Ты с плачем требуешь мороженое, хотя вокруг холод, а твоя мать пытается показывать нам исторические аттракции. Она методично игнорирует церкви и замки и рассказывает мне вместо них про войну за