Монтикор. Молчание тигра - Юнас Хассен Кемири

спрашивает, не хочешь ли ты поехать с ней в больницу. Конечно же нет, потому что скоро начнется классный час и вы будете составлять дневник событий недели, да и вообще тебе как-то немного нездоровится. Но мама только улыбается заплаканным лицом и шепчет: думаю, тебе все-таки лучше поехать со мной. Иначе будешь потом жалеть.

И вы едете на машине до больницы, ты не помнишь, кто за рулем, может, это такси. Больница та же, в которой родились младшие братики, но всего за год свет в приемном покое потускнел, вы попадаете туда с того же входа, поднимаетесь на другом лифте, проходите по другому коридору и попадаете в приемную с диванами поновее. Вы с мамой шагаете дальше к палате, руки у нее холодные и шершавые, такими они бывают по осени, и мама разрешает тебе двигаться по половой разметке, наступая только на желтое, потому что бывают такие дни, когда вдруг снова оказывается очень важно ухватиться за придуманные в детстве негласные ритуалы, из которых ты уже вроде бы вырос.

А дальше дверь распахивается с шуршанием, и вы в палате, коленки дрожат, там уже собралась вся шведская родня. Бабушка мелко трясется в уголке, скомкала носовой платок. Тети утешают, здоровенные, как медведи, дяди осыпаются, словно карточные домики, рыдая над мертвым дедушкой, который застыл на постели. И лишь ты один понимаешь, что все это – подделка, никакой не дедушка лежит тут на больничной койке с культей, с раззявленным ртом и пожелтевшими ногтями. Лишь ты один понимаешь, что дедушка – это всего-навсего скорлупка, не более чем брошенная кем-то бутылка из-под лимонада с потускневшей оболочкой, и никаких ужасов, которые ты себе представлял, ведь ясно же как день: дедушка давно оставил это раковое тело и теперь прохлаждается, сидя на небесах, играет там в двуручный солнечный теннис в компании старых приятелей по работе, дорожных мастеров, пьет праздничный пунш, катается на гидроцикле и посмеивается, вспоминая магазинчик вывесок. Но ты все-таки стараешься пустить слезу, перебираешь в голове жалостливые фильмы, думаешь про концовку «Инопланетянина», и у тебя получается выжать из себя капельку грусти. Но потом ты видишь пустую скорлупку из-под дедушки, а сам он, загорелый, улыбается из-под пляжного зонтика на взморье, в шлепках, обе руки здоровые, а рядом игривые девицы в бикини, и ангелы скачут по волнам на надувном банане, и целая толпа умерших кинозвезд, которые уверяют, что сегодняшний конкурс по поеданию мороженого, несомненно, будет помниться вечность, а потом дедушка взглядывает на тебя, улыбается и говорит: жду тебя тут. И ты не можешь разделить грусть, завладевшую всеми остальными, ты решаешь, что это, может быть, в крови у твоих родных и нужно быть целиком шведом, чтобы такое понимать.

Потом будет возвращение домой, к вам в квартиру, и бабушка, которая в кои-то веки не говорит никаких гадостей про папины фотографии в рамках, и мама, которая варит кофе без всяких замечаний о том, что он повышает тревожность, и оба дяди-медведя на диване в рабочих комбинезонах с огромными карманами, у обоих слезы текут ручьем, плечи сотрясаются, а ноги у них такие длинные, что колени задраны выше бедер.

И ты стараешься участвовать в происходящем, приносишь молоко, подаешь бабушке плед, но потом снова появляется дедушка, он сидит на шезлонге в майамской майке, гавайских шортах и соломенной шляпе, салютует тебе бокалом, в глазах горит огонек, он что-то произносит, ты не слышишь слов, но улыбаешься ему в ответ, когда никто не видит, в то же время помогая бабушке с термосом для кофе, подавая маминым братьям звякающие чашки и доставая упаковку печенья, которое вообще-то куплено на выходные. И вот, когда все наконец успокоились, в прихожей появляется папа. Папа входит, что-то насвистывая, в руках пакеты с покупками, он машет всем рукой, ничего не знающий папа, который именно сегодня хорошенько закупился консервами по скидочной цене у одного из котов-аристократов.

Папа бросает пакеты в прихожей, обнимает маму и целых несколько минут совсем не шутит, папа тверд как никогда, он ничего не спрашивает о наследстве и делает именно то, что делать принято. Пока не решает утешить бабушку, предложив ей баночку консервов, и не уточняет вслед за тем: And кстати… please I am sorry… but do we know please what will happen to ля бутик?[78] Мама утаскивает папу на кухню и шипит ему там: прошу тебя, раз в жизни хоть попытайся прочувствовать ситуацию!

Проходит всего несколько дней, и папа является домой с троекратным сюрпризом. Это эскизы перепланировки дедушкиного магазина вывесок, подписанный договор и подробно расписанный папой план закупок. Это папина увольнительная из «Стокгольмского транспорта» и нераспакованный подарок, который начальник заранее ему преподнес. Папин голос, пока он рассказывает о магазинчике, который превратится в студию тире ателье тире галерею, трещит радостными фейерверками. Освещение можно довести до идеала с помощью небольшого ремонта, до электрички всего пятьсот метров пешком, там еще три маленькие комнатки и кладовка, excellent![79] После этого папа меняет язык и зачитывает вслух названия из плейлиста, отпечатанного на метрошной кассете, среди них «Жиголо Йоста» Ингмара Нурдстрёма, «Лети свободно» Кикки Даниельссон, шуточная «Вали туда, где перцы зреют» в исполнении Лейфа Хультгрена, дальше папа опять переходит на другой язык, голос тоже меняется, и сообщает, что помещение требует небольшого ремонта, но мы с этим разберемся, ничего страшного, и вот, смотри, смотри, что они нам дали на работе, эти ненормальные транспортники, и папа зачитывает названия других песен: «Кассирша на кассе быстрого обслуживания», «В воздухе пахнет любовью» и «Пятничный блюз» Альфа Робертсона. Азиз в ярость пришел, когда я ему это показал, тоже, говорит, хочет уволиться, только вряд ли он…

Уволиться? переспрашивает мама.

Ну да… А как я иначе студию смогу открыть? Но этот магазинчик, любимая, он же ВСЁ меняет. Здесь я смогу устраивать собственные выставки и вообще всерьез приступить к работе, очень скоро нам валом будут валить награды за фото года, журналы телефон оборвут, а знаменитости в очередь выстроятся за своими фотопортретами.

Может, стоило сначала все обсудить? – спрашивает мама. А что тут обсуждать-то? – смеется в ответ папа, обнимает тебя, целует маму, а ты жалеешь детей, у которых обыкновенные папы, папы, у которых не осталось детских глаз, папы, которые не могут творить волшебство ни словами, ни фотоаппаратом.

Сердечнейше приветствую тебя!

Грудь мою содрогает тревога после чтения задавленного тона у твоего последнего электронного письма. Как мне ретировать тебя назад на дорогу радости? Как очистить твою память