Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

В горестные минуты Нуртаза часто раздумывал: что, если бы он, как его предки, мог стать ханом, то как бы он правил, смог бы быть справедливым и гуманным? Ведь были в истории примеры правителей, несших народу просвещение, как, например, Улугбек – правитель тюркской державы Тимуридов, сын Шахруха, внук Тамерлана. Его даже можно условно назвать родственником Нуртазы: и жена Тамерлана, и одна из жен Улугбека тоже были Чингизидками. Титул Гураган, то есть зять хана, укреплял их власть.

Образованный Улугбек смог собрать вокруг себя всех ученых того времени. При нем, в первой половине XV века, Самарканд стал одним из мировых центров науки Средневековья, вокруг которого объединились видные астрономы и математики. Он построил в Самарканде самую передовую обсерваторию, открыл крупнейшее медресе, которое стало частью архитектурного ансамбля Регистан. На портале этих медресе сохранились надписи – хадис пророка Мухаммеда: «Стремление к знанию есть обязанность каждого мусульманина и мусульманки».

Как учитель, Нуртаза был убежден, что справедливое общество может быть построено только при образованности народа, к чему стремился и Улугбек.

Но печать того, что он был потомком ханов, не дала ему вырасти до уровня руководителя, соответствующего его знаниям и опыту. Не знало руководство, что его ранняя дружба с демократами-просветителями сделала его на самом деле убежденным и честным борцом за правду. Не оценила власть и то, что, будучи прокурором молодой республики, он за короткое время разработал Положение о выборах состава губернских судов, повышении их профессионального уровня. Боролся с попытками финансовых органов нарушать положение о местных финансах, заявив: «Незаконное налогообложение юридических и физических лиц должно быть признано нарушением гражданского права. Я как народный комиссар юстиции обязуюсь организовать смелую борьбу против действий финансовых и налоговых органов». И добился этого.

Им, прокурорам, было поручено систематически контролировать своевременную выплату заработной платы труженикам государственных хозяйственных органов и наказывать признанных виновными.

Но вся его работа натыкалась на обидное подозрение контролирующих органов в том, что он якобы так и не смог порвать родственные связи, что он на такой должности сможет прикрывать и помогать своим сородичам, и это ему сейчас ставилось в вину на допросах – когда, кому и как помогал.

Сейчас его обвиняют в связях с алашевцами или, как сейчас их называют – «алашординцами-националистами». На допросах читают ему доносы, что в его дом часто приходили члены этой запрещенной партии. Выпытывают – о чем они говорили, как планировали поднять контрреволюционный мятеж, кто руководит ими, даты. Заставляют написать имена всех, кто состоит в заговоре. Да, много у него было друзей среди них, да и не могло не быть, потому как они все из одного теста – образованная, передовая интеллигенция Казахстана.

Взять только Алихана Букейханова – видного политического деятеля, преподавателя, журналиста и этнографа. Основателя и одного из лидеров партии «Алаш». Он так же, как и Нуртаза, происхождением был Чингизидом, и они познакомились в 1917 году после Февральской революции, когда он стал комиссаром Временного правительства по Тургайской области. И с тех пор близко общались, практически как родственники, так и близкие по духу и убеждениям друзья. Поэтому он часто бывал у Нуртазы в гостях.

А Мыржакып Дулатов, Ахмет Байтурсынов – писатели, публицисты, общественные деятели, одни из крупных представителей казахской культуры и литературы. И многие другие передовые алашевцы – современники, земляки и друзья Нуртазы.

И эти мясники выбивают у него показания против его же друзей?! Предательство друзей – самый страшный грех. Хотя он догадывался, что и без его показаний все его друзья уже под колпаком карающего меча государства. Нуртаза знал, что живым отсюда уже не выберется. Живым государству он не нужен, и хоть уже с этим смирился, привык к побоям и издевательствам, но его сердце обливалось кровью от осознания того, что те простые люди, земляки, сородичи, которых Нуртаза хотел просвещать, сделать их по-настоящему свободными, живущими в справедливом государстве, обвиняют его в таких грехах, которые ему и в страшном сне бы не приснились.

Он смотрел в глаза своих истязателей и хотел увидеть хоть искорку понимания того, что они не правы, что ошибаются. Но те ретиво и старательно выполняли приказания вышестоящих. Самым страшным для него было то, что Нуртаза уже не сможет отдавать людям свои знания, которые осваивал, копил для них долгими часами за книгами и готов был ими бесконечно и щедро делиться. Все это уйдет вместе с ним…

И ладно, он сам ожидаемого расстрела уже ждал как избавления от всех унижений и несправедливых обвинений. Но как же его семья? Как любимая дочь Забира? Что будет с ней, воспитанной им настоящей сторонницей справедливого общества? Как она воспримет его арест и как будет с этим дальше жить?

Нуртаза радовался тому, что во время ареста Забиры не было дома, что подвернулся Бикбай со сватовством. Если бы не предчувствие, что за ним скоро придут, он отказал бы Бикбаю. Сказал бы, что дочери нужно завершить обучение, а потом посмотрим. Но тогда, стоя у окна в размышлениях, как ответить этому молодому наглецу, он нутром почувствовал, что это спасение для Забиры – отправить ее подальше от столицы и, может, от карающего меча правосудия. Так и получилось – она не видела унизительной процедуры ареста, не видела, как уводили его и мать под конвоем и грубо запихивали в машину. Только бы они с Бикбаем успели куда-нибудь убежать, спрятаться, только бы… Тут щелкнул замок камеры и дверь со скрежетом распахнулась – опять на допросы…

На этот раз следователь Ибраев был необычно весел и добродушен. Даже с оттенками издевки поинтересовался его здоровьем, на что Нуртаза привычно ответил: «Слава Аллаху, вашими молитвами».

– Ну что ж, тогда продолжим наши беседы. Итак, Нуртаза Ералинович, вы утверждаете, что не имеете никакого отношения к заговору алашординцев, и отказываетесь подписывать протоколы, где все приобщенные к делу факты доказывают обратное?

– Да, отказываюсь.

– Что ж, на этот случай у нас есть прямые свидетели, утверждающие, что в вашем доме при встречах велись такие разговоры. Введите! – театрально, весело, как конферансье, вскинув руку в сторону двери, провозгласил Ибраев.

Все оборвалось внутри Нуртазы – в допросную ввели его жену Фатиху. Она вошла вся потерянная, в кровоподтеках, со слипшимися волосами, и трудно было узнать на ней то платье, которое она надела во время ареста. Она отрешенно смотрела вниз, не поднимая глаз, уселась на указанный конвоиром стул.

– Фатиха-ханум, вы узнаете этого человека? – все так же весело обратился к ней