Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

Она, как бы очнувшись, вскинула глаза и увидела Нуртазу. Не веря своим глазам, сначала ошарашенно молчала, потом, прохрипев: «Нуртаза-а-а», хотела кинуться к нему, но конвоир схватил ее за плечо и усадил обратно.

– Нуртаза, отагасы[18], что они с тобой сделали…

– Вот и хорошо, вот вы и узнали друг друга. Так вот, «отагасы», ваша жена утверждает, что на ваших посиделках вы обсуждали планы захвата власти в Алма-Ате и другие планы по нанесению вреда нашей экономике. Об этом есть протокол, ею собственноручно подписанный, – подняв и повернув последний лист протокола к Нуртазе, он продолжил: – Узнаете подпись жены?

Нуртаза понял весь план допроса и, внутренне содрогнувшись, сообразил, как они добились этих показаний от жены, которая в разговорах никакого участия не принимала. И даже если бы и принимала, то ничего такого она и не услышала бы. Нуртаза приготовился к худшему.

– Так что вам, Нуртаза Ералинович, остается только подписать свои протоколы.

– Ничего я подписывать не буду…

– Что ж, ничего другого и не ожидал от вас услышать. Приступайте, ребята…

И услужливые «ребята» быстро поставили до боли знакомый Нуртазе железный столик возле жены. Положили ее ладонь и крепко прижали к холодному металлу, второй истязатель вооружился молотком и занял удобную позицию. У Фатихи от страха округлились глаза, она стала хватать ртом воздух и буквально завопила:

– Нутраза, Нуртаза-а-а-а! Они обещали нас отпустить, если я подпишу эти бумаги. Подпиши и ты! Я больше не выдержу все это, подпиши!

– Ну, что на это скажешь!

Нуртаза, сжав зубы, молчал. А в это время палач с молотком стал слегка постукивать молотком по тонкому мизинчику жены, как бы прицеливаясь, чем довел Фатиху до обморочного состояния: она стала трястись всем телом, так что ее плечи трудно стало удерживать. Как же ему знаком этот молоток и эта боль – на его левой руке таким же образом были перебиты мизинец и безымянный палец. Тогда Ибраев пообещал, что каждый раз будут разбивать по пальцу, оставив только три пальца на правой руке, чтобы он смог подписать «свои» показания. Наскоро перевязанные, они долго кровоточили, но он привык к этой боли, но сейчас, когда он увидел, что и жене это предстоит, эта боль вновь пронзила все его тело.

«Изверги, ироды, палачи, что же вы творите!» – скрежетал зубами Нуртаза. А Ибраев все продолжал издеваться:

– Не жалко пальцев жены, так мы и вашей дочери Забире так же их пересчитаем. Мы знаем, что она у вас отличница, активная студентка, правильно понимающая идеи партии и правильно вами воспитанная, не станет врать нам. По нашим сведениям, ее уже нашли и скоро сюда доставят, – соврал Ибраев.

В упор глядя в глаза Нуртазы и видя, что тот так же намерен молчать, махнул рукой:

– Начинайте!

И только молоток взлетел для удара, Нуртаза успел выдохнуть:

– Стойте! Не надо! Мне надо подумать…

8

Отчий дом Бикбая встретил Забиру с прохладцей. Его семья переживала не лучшие времена: все, что было заработано, нажито его отцом Есмагамбетом и дедом Макышем, пошло прахом. Как жена старшего сына, она должна была полностью впрячься в нескончаемые будни обедневшего, но придерживающегося старых устоев большого домашнего хозяйства: помогать готовить еду всей семье, стирать, ходить за водой. Ей, избалованной городской жизнью, пришлось очень туго. Видя ее беспомощность во многих мелочах, над нею посмеивались, шушукались. По традиции казахов, золовки имели право требовать от женге[19] дорогих подарков, поэтому бесцеремонно рылись в ее сундуках, без спроса забирали вещи. Лишь внимание и забота Бикбая спасали Забиру от бессильного отчаяния, он, как мог, помогал ей, подсказывал, как быть в определенных случаях.

Сообщение об аресте отца Забиры стало для них громом среди ясного неба. Тут же она вспомнила строки из его стихов, которые наполнились совсем другим смыслом:

 Может случиться так, что иссякну яИ потеряю поддержку земли…  

Это трагическое известие пришло в тот момент, когда Забира собиралась на учебу в Москву. Оно потрясло ее настолько, что она не знала, как на это реагировать, как понимать. Первым ее желанием было немедленно вернуться в Алма-Ату и потребовать освобождения отца. Рассказать, что честнее его никого нет. Стучаться, биться во все двери. Но тут же перед глазами всплывала печальная история подруги Тани – ведь она тоже свято верила в невиновность отца, смело пошла против требований студентов-комсомольцев и парткома института, и что? Потому Забира, отстранившись от домашних хлопот, замкнулась и, скрываясь от всех, плакала от бессилия.

Вся подготовка на учебу в Москву встала, Бикбай и Забира поняли, что если она поедет туда, то и ее ждет такой же суд на комсомольском собрании. Да и здесь за ней могли прийти в любой момент. Чтобы оградить семью от позора – ареста невестки – и оградить Забиру от преследования, Бикбай и Забира решили бежать в Россию, в ее глухие уголки, в маленькие деревни. Пошли они налегке, так как знали, что многие расстояния придется пройти пешком, поэтому все ее приданое оставили. Вот так она, не завершив учебу, из разнеженной дочери государственного деятеля стала беглой женой сына бая…

Отца арестовали 5 августа 1937 года, предъявив обвинение по четырем пунктам 58-й статьи: пункт 2 – вооруженное восстание; 7 – вредительство; 8 – терроризм, 11 – организационная контрреволюционная деятельность. 7 марта 1938 года расстреляли. Маму Забиры как жену врага народа отправили в знаменитый АЛЖИР (Акмолинский лагерь жен изменников родины). В лагере после всех мучений, голода и издевательств она тронулась умом…

Глава 3. Без опоры родной земли

1

Дорога от родных степей в лесные края Приуралья для Забиры и Бикбая была долгой, холодной и тревожной. В постоянном страхе, с нервной оглядкой назад – не мчится ли за ними погоня. Опасались всех встречных – конников, людей в военной форме, а уж встреча с милиционерами вызывала панический страх. Бикбай за себя не переживал, перед властями он чист. Но вот паспорт Забиры с фамилией арестованного Ералина был как бомба. Поэтому при проверке документов Бикбай так старался заговорить милиционеров, чтобы они и не спрашивали у нее документы. Больше всего мучила неизвестность – куда они идут, как обустроятся в краю, где нет ни родни, ни знакомых.

Сначала весь день, еще по родным степям, их вез на подводе племянник Бикбая. Постепенно в ровной, просматриваемой до самого горизонта пустой степи появлялись березовые рощицы и небольшие пригорки; березняк густел, вытесняя степные проплешины, и у последнего