Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

одном из писем, прибыв в часть и приняв взвод, он писал: «Старшина нашей роты – здоровенный и крепкий батыр по имени Урал. Лицом очень похож на казаха. Принял он меня хорошо. Оказался он башкир и говорит, что он из рода Табын. То есть из тех, которых мы пренебрежительно называем – «истеки». И я с удивлением узнал, что у них тоже есть рода, их у них семь, и самый большой и сильный род такой же, как наш – «Кипчак», у них также мужчины должны знать семерых дедов. А мы-то не различаем между собой татар и башкир, всех под одну гребенку называем татарами. А они, оказывается, совсем разные – по обычаям и традициям башкиры ближе к нам, такие же кочевники. Вот и нашу маму все называют татаркой, а нас обзывали татарскими отпрысками. А может, она тоже башкирка? С Уралом очень много по вечерам беседовали и искали различия в словах и речи. И мы смеялись, находя слова, в которых как будто кто-то специально сидел и переделывал – переставлял буквы. Так, у нас собака – ит, а мясо – ет. А у них наоборот: собака – эт, а мясо – ит. Или, отрицая что-либо, мы говорим – олайемез (не так), а у них слово-отрицание – тугел, то есть башкир скажет – улай тугел. Только незнание этих отличий может привести к недопониманию. У них в речи очень много мягких и гортанных звуков, которых нет в нашей».

Фатхибеку очень повезло с сослуживцами. Другом и чуть ли не ординарцем этого старшины был казах из тургайских степей – Берик. Начал он службу еще до войны. Он очень хорошо говорил на русском, а со старшиной Уралом разговаривали то на казахском, то на башкирском. Удивленный этим, Фатхибек у него поинтересовался – когда он так хорошо научился говорить на языке старшины. Оказалось, в начале службы Берику очень не везло из-за незнания русского языка, потому как вырос он в диких степях, помогая отцу пасти отары овец. Учился в казахской школе-интернате, вокруг были одни казахи. Из-за незнания языка он неправильно выполнял команды и потому все время проводил в нарядах вне очереди – мыл полы, чистил картошку на кухне, не высыпался.

Мучился он до тех пор, пока из командировки не вернулся старшина сверхсрочной службы. Он напоминал казаха – широкий бугристый лоб, широкие скулы, но он не обратил никакого внимания на Берика. Как-то этот старшина взял в руки баян и пытался наиграть какую-то явно не русскую мелодию, но у него ничего не получалось. А Берик был искусным домбристом, в районном смотре-конкурсе занял первое место, и в качестве приза ему подарили новенький баян, потому он хорошо освоил этот инструмент. Осмелев, он знаками стал объяснять старшине, что сам играет на баяне. Старшина передал ему баян, и Берик во всю мощь заиграл казахские мелодии. После старшина стал напевать свою мелодию, Берик подобрал этот мотив и заиграл со всеми аккордами и переливами. Вот так, благодаря умению играть на баяне, его жизнь в армии резко переменилась. Везде он стал ходить за старшиной, как ординарец. Они говорили каждый на своем языке и хорошо понимали друг друга. Постепенно старшина научил его русскому языку. Война их тоже не смогла разлучить – всю часть отправили на фронт.

Однажды, в часы затишья между боями, Урал привел бойца из соседней части с какой-то медной трубкой с дырками. Оказалось, он услышал знакомую с детства мелодию. Прислушался – звучит родной курай. Нашел по звукам землянку, а там его земляк в окружении солдат взвода играет на курае. Он с замиранием сердца слушал старинную мелодию «Уралым», а когда музыкант закончил, не удержался – чуть не задушил его в объятиях. Это был Сабир, башкир из рода Усерген. Урал попросил его сыграть друзьям на курае. Сабир набрал полную грудь воздуха, приставил трубку к зубам, сверху прикрыл губой и стал дуть, перебирая пальцами по дыркам на трубке. И неожиданно из простой медной трубки полилась волшебная, завораживающая мелодия…

Оказалось, Сабир добыл из подбитого немецкого самолета медную трубку, служившую бензопроводом. По установившимся в веках меркам обрезал ее и напильником расточил отверстия – вот тебе и курай в условиях войны! Хоть и не такой чистый звук, как у настоящего курая, но зато не треснет и не сломается. Сабир стал частым гостем землянки, к нему с баяном стал присоединяться и Берик, получался импровизированный концерт. Только об одном жалел Берик, что нет у него с собой домбры и что из запчастей подбитого самолета ее не сделаешь…

К концу сорок второго года письма от Фатхибека иссякли…

2

Эхо проклятой войны, людское горе вокруг, работа до голодного обморока в подсобных цехах завода окончательно изменили Забиру. Струны ее когда-то восприимчивых ко всему нервов натянулись так, что, казалось, обрати она внимание на еще чье-то горе и прими участие, так они тут же лопнут. Постепенно пришло не то что равнодушие, а простое, отстраненное приятие всех вызванных войной бед и горестей. Казалось, иначе и невозможно. Прежний мир с отцом – надежным и умным, когда ни о чем насущном не нужно было думать, обрушился, мысли о чем-то возвышенном, непонятном и недосягаемом теперь ей казались пустыми и никчемными.

Весь мир Забиры сузился до ежедневного подъема ни свет ни заря, вечных мучительных вопросов: чем кормить детей, чтобы не умерли с голоду, как не опоздать на работу, как выполнить дневную норму, иначе по законам военного времени может последовать и наказание. Дотащиться до дома и не умереть от тоски и безысходности, видя голодные глаза детей и их тощие тельца. Все это время она чувствовала на всем холодное дыхание тех студеных, ледяных гор.

Приближение победы, когда наши войска прогнали фашистов от границ Родины и стремительно шли к их логову, прибавило уверенности, стало немного веселее. Но в это время трудившийся до изнеможения Бикбай, после того как Искандер, как и опасались, оказался за решеткой (его увезли еще больше набычившегося и хмурого), стал часто выпивать и надолго отлучаться из дома. Оставшаяся без мужа Кульзагый, давно готовая к этому, сильно и не горевала, ее больше волновало поведение Бикбая.

– Забира, почему ты молчишь? Ведь видно же, что он стал гулять. Смотри, сколько вокруг одиноких баб, они же сами вешаются ему на шею. Конечно, каков красавец! Вот попадется ему баба пошустрее и горячее тебя, и бросит он вас. И что будешь делать с тремя-то детишками?!

Все