Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

– Жил у нас в деревне крепкой да ладный хозяин, отец трех робятишек – мал мала меньше, хороший семьянин Анатолий. Толя-морячок называть-то его все стали, служил-то он в морфлоте, и всем казалося, что к его телу так и приросла поношенная тельняшка. Видный был мужичонок, много не болтат, все по делу, хорошо робит. И так пошло-то, что нас отправили с ним на подводе на дальние выпасы – харчи им подвезти да попутно справить другие поручения председателя. Должны были ехать-то втроем, но третья-то – то ли захворала, то ли не захотела трястися на наших колдобинах да кормить комаров со слепнями. Поначалу, оставшись наедине с мужичком, я оробела. Едем – я молчу, да и он ничего не говорит. А о чем ему толковать с еще не знавшей жизни девахой? Но на обратной дороге-то как будто в меня бес вселился – я стала, как полоумная, тарахтеть о чем попало, задевать его. Все мое женское естество будто взбунтовалося, и невмоготу мне вовсе. Я стала отпускать всякую похабщину, намеки… Я же поперешная.

Толя-морячок все так же молча оглядыватся на меня и осуждающе качат головой, ухмылятся. Но, видно, и в нем эта поездка с дурной девахой по затененным и глухим лесочкам, где в округе-то на пять-семь верст нет ни души, тоже раздухарила мужика. Он отшучиватся и так же бойко отвечат на мои нападки. И видать, не выдержал он – круто завернул телегу в лес. Как соскочит он с телеги-то, быстро привязал лошадь к кустарнику да прямиком коршуном на меня… Я только почувствовала острую боль и непонятно еще что. Я уже молча лежу на телеге, до конца не пойму, че творится; и не знамо куда это он меня везет-то без дороги: кустарники то и дело задевают меня, ветки хлещут, путаются в колесах телеги. Наконец он останавливат лошадь и командует: «Айда купаться».

Я слезла с телеги и стою как вкопанная, незнамо, че делать-то. А он подошел, приобнял меня и ласково говорит:

– Не стесняйся меня, уже все позади – ты бабой стала, а я пока твой мужик. Нам надо охолонуться. – И стал меня раздевать, а я и не противлюсь.

Мы вместе искупались. Он ласкат меня в воде, окатыват водой, нежно гладит мои соски, а выйдя на берег, еще раз завладел мною, но теперь без спешки – умело ласкат, щадит мою неопытность-то. И только тогда я поняла, что впервые в жизни испытываю неземное блаженство, и, осмелев, стала шептать: «Дядь Толь, дядь Толь… Мне никогда в жизни не было так хорошо…»

Полина смяла и выкинула в топку печи опустевшую пачку «Беломора», достала с кухонной полки новую, ловко надорвала, выбила из пачки пару папирос, одну протянула Забире, отхлебнула водки.

– Потом мы стали тайком встречаться. О, как я шибко хотела этих встреч! Он неторопливо поучат меня всем премудростям постельных ласк. Я была хорошей ученицей, тело мое словно для этого и уродилось. Но он все время повторял: «Поля, Полюшка, не смей в меня влюбляться, я женат. Очень люблю свою жену и детей, никогда их не брошу. Каюсь в содеянном, не удержался я тогда, голова закружилась от близости с такой ягодкой, да и видел я, как ты жаждешь этого же, вот и не удержался… Но я научу тебя всему так, что любой мужичок станет рабом в твоей охапке». Всем нашим тайным, греховным встречам положила конец эта треклятая война. Его призвали, и он, успев доблестно повоевать, потонул на своем боевом катере где-то в водах Балтики… Давай, Зоя, помянем всех наших мужиков-то, настоящих солдат, погибших, защищая нас…

Отхлебнув горькую, они молча посидели. За окном уже смеркалось. Полина растопила печку, по комнате запрыгали красные отсветы от пляшущих язычков пламени в печи. Хозяйка долила остатки водки, опять закурили.

– Потом я, чтоб не сдохнуть от тоски-то, вышла замуж-то за мужичка, не стоившего и ноготочка Анатолия. А потом – мужики, мужики: один – лучше, другой – хуже. Лишь бы не сжег меня саму тот жар, который пылат во мне, так умело зажженный Толей-морячком. К чему я все это рассказывать-то стала, Зоя? Настоящие мужики, они такие, как Толя-морячок. Они могут себе позволить шалости, на то они, поганцы, и мужики. Любят-то они сладенькое и, глупые, почему-то думают, что другая, не своя – слаще, потому их тянет к чужим бабам. Ненастоящие мужики начинают открыто гулять налево-направо и при этом еще и издеваться над своими бабами. А настоящие хоть и не святые, но свою семью никогда не бросят, не обидят, не принесут в дом грязь от нас, от падших. Таков и твой Петр, Зоя. Баской он у тебя, настоящий. Каждая баба готова быть евойной, да и каждую он и сам уговорит своими сладкими речами. Но он любит тебя и детей. И все сделат для вас. Ты мудрая баба-то, я ж вижу. Не обижайся на него. Пойми и прости его…

По дороге домой Забира, почему-то вспомнив слова Полины: «Любят-то они сладенькое и, глупые, почему-то думат, что другая, не своя – слаще…», совсем не к месту вспомнила кое-что из детства. Было ей лет восемь-девять, когда отца направили в Кызыл-Орду руководить торговыми учреждениями. Жили они за городом, в домах бывших баев, утопавших в садах, полных яблонь, груш и других фруктовых деревьев. «Сейчас бы хоть одно яблоко из этого сада, размером с детскую голову, – с тоской подумала Забира. – Семью можно было бы накормить…» А тогда, гуляя по буквально «райскому» саду, где ветви яблонь ломались от груза плодов, где груши, сливы, вишня, грецкие орехи росли и поспевали так, что только и знай собирать урожай, она увидела, как в соседнем саду, чуть касаясь забора, растет слива, вся усеянная сочными плодами. Они так смачно переливались на солнце всеми цветами от темно-фиолетового до красно-бордового, так манили, что ей захотелось именно этих слив. Хотя в их саду, да и дома в вазе, высились горы таких же.

И она, кое-как взобравшись на забор, чуть не падая, царапая руки, с трудом дотянулась до них, сорвала одну… и тут за забором увидела улыбающегося дяденьку. Поймав ее взгляд, он шутливо нахмурил брови и погрозил ей пальцем. У Забиры от стыда чуть не остановилось сердце, и она, не помня как, спрыгнула с забора, больно ударившись коленом об пенек срубленной яблони, стремглав побежала