Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

это видела и понимала Забира, но не могла опускаться до скандалов и склок с этими бабами, хотя сельчанки вовсе не щадили ее самолюбия. То одна, то другая при встрече старались с особым смаком рассказать ей, с кем и когда видели ее Петра, так называли Бикбая все местные. А сами блудницы смотрели на нее с издевкой, с чувством превосходства, и за ее спиной шептались, мол, такая тихая и смирная, что не может своего мужа рядом удержать, ну и поделом ей! Не могла она им так отвечать, помня песню-наставление отца:

 Хоть и созданы мы любовью Божиею,Но не все в этой жизни от любви,Ты найдешь свою опору, о дочь моя,Только держись ты светлой стороны.  

Как-то под вечер в один из выходных дней Забира шла по селу. Бикбай, не сказав ни слова, куда-то запропастился, дети были под присмотром Кульзагый, и Забира шла, обходя весенние лужи и грязь на дороге, потерянная и опустошенная. Ей казалось, что мир напрочь забыл о ней, что она никому не нужна, да и ей ничего не нужно, шла, ни о чем не думая. Злости не было. Было ощущение того, что ее жизнь в какой-то момент замерла, остановилась, повисла над пустотой. Все время казалось, что вот-вот сейчас завертится все по-новому, появится ее отец – живой и невредимый, и все будет как раньше – хорошо, уютно и сытно. Но… Все так же перед ее глазами мельтешили серые, обветшалые деревянные дома с прохудившимися крышами, завалившимися заборами – неродные, опостылевшие селения.

И тут еще эти чужие, коварные, вероломные женщины, бесстыдно пялящиеся на ее Бикбая. Не успела она так подумать, как из-за поворота выплыла одна из них – Полина, первая красавица села – броская, рыжая. Казалось, что никакой голод, изнуряющий труд не способны загубить красивую полноту ее тела. Она вся светилась женской притягательной силой, наповал сражающей мужчин. Вдруг остановилась за несколько шагов до Забиры и стала в упор и нагло ее рассматривать. Забира тоже невольно остановилась и стала смотреть на нее.

Полина сначала глядела с напущенной издевкой, Забира ежилась под ее взглядом, но почему-то не опустила привычно глаз, в ней вдруг проснулась женщина-хозяйка, мать троих детей, которым нужен отец, и она должна его отстоять. И исчезла с лица Полины наглая ухмылка. А в душе Забиры проснулось воспоминание о рано ушедшей подруге Тане – рыжие волосы, броская красота и добродушная улыбка, – вид Полины воскресил в памяти студенческую подругу Таню.

– Зоя, здравствуй! Айда-ко ко мне, чайку попьем да посудачим…

И Забира, хоть дом Полины был не по пути, от зыбкого желания хоть что-то прояснить покорно пошла за ней. Всю дорогу они молчали. Войдя в небольшой, но опрятный дом, Забира сразу обратила внимание на кровать с металлическим изголовьем с бронзовыми набалдашниками. На кровати высились пышные подушки под ажурными покрывалами. Невольно представив мужа на этой кровати, Забира брезгливо отвела глаза и, увидев, как Полина быстро собрала на стол еду и поставила початую бутылку водки, не дожидаясь уговоров, села за стол. На кровать старалась не глядеть.

Война, всеобщее горе научили и ее иногда прикладываться к спиртному. Она молча взяла налитый наполовину стакан, отпила, выдохнула, закусила полузасохшей краюхой хлеба с луком. Полина положила на стол пачку «Беломора». Они посидела молча. Полина заговорила:

– Зоя, мне-кась шибко срамно на душе стало. Узрела тебя, потерянну, на улице, так подумала – вот щас и ты начнешь, как все бабы, поливать меня грязью. Я ведь помои эти заслужила, но ты шла вся такая смурная, что мне шибко стало стыдно…

Полина достала папиросу, привычно помяла, по-мужски дунула в гильзу, примяла ее кончик крест-накрест, чиркнув спичкой, закурила и протянула горящую спичку Забире. Та тоже выцепила из пачки папиросину и на последнем пламени потухающей спички успела прикурить.

– Я ведь нонче только така-то, не век была гулящей-то, – разливая водку, вдруг неожиданно, прикрыв рот, хохотнула Полина, совсем уж еще раз напомнив подругу Таню. – Эко ж я гогочу-то? Ведь все гулящи-то так и рассказывут свое сокровенно-то. Слыхала-ко я это не раз. Но вот сама стала изливать тебе душу именно с этого – я не всегда была такой. Хотя в этом есть своя правда: давеча мы все были святыми-то…

Почти голодная Забира быстро хмелела. Дым от едкой папиросы ел глаза, но чувство голода все больше и больше требовало спасительных затяжек. Она уже не отводила глаз от ослепительно-белой кровати, молча и отрешенно слушала излияния хозяйки дома…

– Росла-то я, Зоя, в деревне. Как вишь, Бог-то не обделил меня телом – вона я кака: все там, где должно-сь быть. Чистый деревенский дух, много робила по дому и по двору, летом купалась в студеной реке, и потому ни голод, ни нужда тех лет не смогли меня сломить-то, не захирела я. С самого детства росла бесшабашной, неугомонной – озорничала. Шныряла по деревне босая, не чувствуя усталости, все мне было шибко интересно, про всех все ведала. Но вот когда стали набухать-то да бугриться и выпирать из-под блузки груди-то и когда стали неинтересными игры с пацанами-погодками, я почувствовала како-то томление тела, будто захворала. Стала вспыльчивой, незнамо че думаю-то, че делаю. Да все мы, бабы, прошли через этось, сама знашь. Со временем я докумекала, что уж очень мне хочется ласк мужицких, аж невмоготу, дурно чуть не до смерти от этого-то. Ночью сны нехорошие, просыпалась в поту, и аж голова трескатся…

Забира, не привыкшая к таким откровениям, сама краснела и стыдилась того, о чем говорила Полина. Да, она тоже мечтала о своем джигите. Когда Таня встречалась с курсантом и доверительно рассказывала, что испытывает, когда они обнимаются и целуются, Забиру тоже слегка лихорадило, она смущалась, но чтобы так уж совсем безумно жаждать мужчину? У нее такого не было… А разомлевшая и вся ушедшая в воспоминания Полина все больше и больше откровенничала:

– На своих малахольных робят-погодков я внимание обращать-то перестала, хоть они, видя, какой я баской стала, пытались с похабными шуточками заигрывать да приставать, но я им такой натакалась давать отпор, что они разом убирались. А я все шибче стала заглядываться на взрослых мужиков. Мне по нраву стали их коренастые, сильные руки, их блудливый взгляд. Они буровят меня глазами, и это меня сильно возбуждат. И вот однажды случилось то, че и должно было случиться-то…

Тут Полина замолчала, резким движением затушила папиросу в полной окурков жестяной банке из-под консервов, налила водки.