Тепло родных степей - Рамазан Шайхулов

Курганские холмы встретили их сосновыми лесами. Среди них ютились бедные, жалкие деревушки, села с замолчавшими и разоренными церквями. И где бы им ни приходилось проситься на ночлег, везде царили нужда и беспросветность – во всем проглядывала печать последствий коллективизации. Дальше расстилалась заболоченная равнина с корявыми березами.

Бикбай, водрузив на себя весь взятый с собой груз, шел, приноравливаясь к шагу молодой жены. Вовремя замечая ее усталость, тут же устраивал привал, старался развлечь ее разговорами.

– Представь себе, как шел по степям и жарким безводным пустыням на хадж мой прадед Толеке. Ведь там от палящего солнца, безветренного зноя было некуда спрятаться. Мучило безводье, а ночью донимал холод. По пути наводили уныние и страх частые безымянные могилы. Непонятные речи спутников – то ли они за тебя, с тобой, то ли замышляют что-то против. Мельтешащие вдалеке всадники внушали страх и панику, ведь против вооруженных разбойников ничего и не сделаешь. Но он дошел и вымолил для нас благоденствия. И ему помогла его вера. Потому, как только он вернулся из Мекки, за его паломничество и поклонение Каабе Аллах подарил ему сына и девятерых внуков. И нам, нашим потомкам еще достанется снизошедшая от Всевышнего благость, ведь он похоронен на священной земле Мекки… Рассказывают, что ему в старости приснился сон про теплые степи, мол, они и позвали его ко второму хаджу. Не знаю, какие такие степи ему приснились, но мы с тобой обязательно вернемся обратно в свои родные степи, ведь не зря наши предки говорили: «Цветок лишь на своей поляне – цветок, человек лишь на родине – человек».

И, остановившись, как бы поправляя несомый на плечах, на поясе и на руках груз, а на самом деле давая возможность Забире перевести дух, продолжил:

– А нам-то не в Мекку и не по пустыне идти. И вокруг все свои, язык знаем. И благословение прадеда Толеке нас поддержит, не даст пропасть. Еще всего лишь пару переходов, и мы будем на месте. Потерпи, родная, знаю, что устала, держись…

А Забира почти и не слышала его. Шла в каком-то диком оцепенении. Все делая машинально, надо идти – идет, скажет Бикбай отдыхать – отдыхает. Ничего не видела, не замечала изменений в ландшафте, лишь усталость от пеших переходов сказывалась дрожью в коленках, болью в пояснице. Все время перед глазами появлялись картинки из похода с отцом верхом на лошадях на Алатау. Вся ее жизнь до этих пор представлялась ей благоухающим предгорьем – кругом зелено, тепло, уютно, весело журчат горные речки и лишь вдали горделиво высятся красивые белые вершины. Они очень далеко, потому не страшны, ими можно сколько угодно любоваться. А теперь ей казалось, что она одна-одинешенька среди этих снежных вершин. Ее окутал пронизывающий холод, не хватает дыхания, она не знает, куда идти, как спастись от щемящего, режущего душу острыми краями ледяного плена. Вокруг нет ни одной родной души. Куда бы она ни обратила свой взор, везде одинаковые холодные склоны скалистых гор и ледяные вершины, и нигде нет и намека на спасительное зеленое предгорье. И не стало за ее спиной той надежной опоры – отца…

Она шла, не способная осознать эту жестокость. Как ее отца – самого доброго и справедливого на свете человека – можно объявить врагом народа и арестовать? Когда так же арестовали отца подруги Тани, Забира еще допускала мысль, что, возможно, он и вправду в чем-то виноват, так как верила, что советская власть не может осудить уж совсем невинного человека. И теперь ее отец… Этот трагический месяц, разделивший ее жизнь на до и после, опустошил ее душу, погасли искорки в ее глазах, пришло равнодушие и безразличие…

Они шли все дальше на север – то пешком, то на попутных подводах, и почти через месяц в холодном, слякотном октябре решили остановиться в деревне, что в Свердловской области, благо пустующих домов хватало.

Бикбай в нелегкой жизни семьи на чужбине оказался очень практичным. Его общение в детстве и юношестве с мастерами дало свои плоды. Он все умел делать своими руками: плотничал, шил и ремонтировал любую обувь, для этого у него были все инструменты. А уж в том, что было связано с лошадьми в русских селах, где им теперь приходилось жить, ему не было равных. Он мог их объезжать, лечить, подсказывать, какая из лошадей будет хороша для верховой езды, какая в упряжке или для перевозки тяжелых грузов. Он умело ремонтировал конскую упряжь, телеги и сани.

Но самым главным достоинством была его грамотность. Он на русском как хорошо говорил, так и хорошо писал, считал, что тоже было редкостью в глухих приуральских селениях. И еще – он умел быстро находить общий язык с любым человеком, настолько был общительным. Его обаяние, благородный нрав, уважительное отношение к собеседнику покоряли и мужчин, и женщин. Поэтому сидеть бы ему в управленцах да в ус не дуть. Но… Как только о них доходил слух до инстанций, и в особенности до органов, и ими начинали интересоваться, тут же они с этого места снимались и уезжали в другое и там обустраивались заново.

Забира, привыкшая жить на всем готовом, с трудом втягивалась в жизнь, полную непривычного тяжелого труда. Время от времени, между переездами, когда позволяла ситуация, Забира учительствовала в ликбезах. Положение семьи усложнила ее первая беременность и рождение сына Мурата. Обрадованный появлением наследника, Бикбай стремился создать для него все условия и даже нанимал нянек – чтобы Забира могла работать. Как говорит народ: «Кто оставил после себя дочь, оставил свои следы, кто оставил сына – остался сам». Через два года родилась дочь – Ания, а в самом начале Великой Отечественной войны еще одна – Неля. Забире пришлось бы совсем туго, если бы не оказалось рядом жены братишки Бикбая – Кульзагый.

У Бикбая было два младших брата – Искандер и Фатхибек, они присоединились к ним в России позже. Два брата, а совершенно разные. Искандер, как и Забира, – ровесник революции, и он как будто вобрал в себя все пороки революционной удали и безрассудства. При большом внешнем сходстве между братьями Искандер был лицом суровее. Манящие глаза Бикбая смотрели ласково, а в глазах Искандера горели волчьи искорки, его густые брови всегда насуплены, в уголках поджатых губ образовались складки неприятия. И нравом он отличался резким и жестким. Не