Происки любви - Владимир Михайлович Алеников

он, потянувшись к ней и чувствуя, как вновь начинает проваливаться в необъяснимое, находящееся за пределами реальности блаженство.

Стены маленькой квартирки с зеленоватыми грязными обоями неожиданно стали стремительно раздвигаться, тахту вдруг подбросило, крутануло, завертело и вынесло куда-то ввысь, где их обнажённые тела жарко залили хлынувшие ослепительными волнами солнечные лучи, заставившие их обоих сначала трепетать, а потом умереть от всепоглощающей истомы.

Глава восемнадцатая

Неприятности

И, слушая дыхание больного,Ночь говорит: «Что ж, перебоев нет.Всё хорошо. Пульс в норме. Вы здоровы.Я ухожу». И настаёт рассвет.В. Алеников

Огромный город спал.

Гордин неспешно ехал по безлюдным, бледно освещённым улицам, не переставая подспудно удивляться их странному пустому безмолвию. Он, выросший в Питере, привык, что в эти летние ночи весь город сходит с ума, всё смещается, какие-то безумные толпы до самого утра бродят по набережным, проникают сквозь разжатые прутья решёток в сады и парки, начисто забывают про завтрашний день, потому что он, завтрашний, уже давно и неразрывно, без малейшего тёмного перехода слился с сегодняшним, окончательно сбивая с толку заблудившихся во времени людей.

Тут, в Москве, всё было по другому, питерского безумья не было и в помине, город вовремя ложился спать, вовремя просыпался, и потому нередко колобродящий всю ночь напролёт Гордин особенно остро ощущал здесь своё одиночество.

Пора было возвращаться к действительности. Он вспомнил про отключённый мобильник, нащупал его в кармане, привычно, не глядя, нажал кнопку включения, покосился на ярко высвеченный дисплей. Аж целых одиннадцать сообщений было оставлено ему за время его полного выпадения из реальной жизни.

Он притормозил, свернул ближе к тротуару и поехал вдоль него уже совсем медленно, проверяя застрявшие в телефоне послания. Краем глаза заметил невесть откуда взявшуюся, бредущую по тротуару тонкую женскую фигурку в короткой, пожалуй, даже чересчур короткой, юбке. Впрочем, он вскоре обогнал её, и она улетучилась из памяти, поскольку то, что он услышал, было столь же неожиданно, сколь и важно, куда важнее ночных незнакомок в коротких юбках.

Все его разыскивали, всем он почему-то срочно понадобился. Два сообщения были со студии – от преданного ему Марка Рыскина, считающего своим долгом держать его в курсе малейших студийных новостей, и от Люси, сообщающей, что завтра, точнее, уже сегодня, будет ждать его в монтажной после того, как он закончит занятия во ВГИКе. Одно было от Федорина, довольно туманное; одно от бывшей одноклассницы, которая регулярно приглашала его на традиционные ежегодные сборы, куда Гордин столь же традиционно категорически не ходил после одного подобного посещения с десяток лет тому назад.

Ему было болезненно тяжело вглядываться в чужие лица, пытаясь с трудом признать в них юных соучастников своего бурного взросления; когда же это удавалось после мучительных усилий, то он с удивлением и немалым огорчением обнаруживал, что пожилой толстый лысый папа его закадычного когда-то приятеля оказывался вовсе не папой, а самим этим приятелем, с которым на самом деле говорить было абсолютно не о чем, за исключением чисто формального перечисления основных жизненных вех, как то: жена, дети, работа, – ну и, разумеется, бесконечных воспоминаний об унесённых временем и бесследно растворившихся в нём одноклассников, одногруппников, однокурсников…

Короче, всё это было не столь существенно, главная новость прозвучала дальше.

Три сообщения с интервалом в полтора-два часа каждое были оставлены нервничающей, безуспешно пытающейся найти его Настей. Из первого следовало, что мама, то бишь Люба, внезапно прилетает, всё вдруг у неё разрешилось там намного быстрей, чем она предполагала, так что её надо было срочно встречать в Шереметьево в десять тридцать. Второе было на ту же тему, а в третьем обескураженная Настя тихим голосом, в котором звучала скрытая обида, объявляла, что одна отправилась в аэропорт на такси.

Виктор невольно взглянул на часы. Всё это был сплошной кошмар, как любила выражаться его жена! Люба, стало быть, прилетела семь часов назад!.. И он первый раз за их совместную жизнь нарушил традицию, не встретил её.

Следующие сообщения были уже от самой Любы, сначала довольно бодрые, шутливые, а затем звучащие всё более встревоженно по мере того, как шло время, а он, Гордин, никак не проявлялся.

Виктор прижался к тротуару, остановил машину и выключил мотор. Прежде чем двигаться дальше, надо было что-то решить. Не мог же он просто так заявиться домой посреди ночи, ничего не объясняя!..

А с другой стороны, что он мог сказать? Никаких серьёзных объяснений он сейчас всяко не хотел. Он и сам-то пока толком не понимал, что с ним происходит…

Одно он знал точно, как бы глубоко ни был он увлечён Олесей, но одна мысль о полном разрыве и расставании с Любой погружала его в состояние какой-то полнейшей пустоты. Осознать это было невозможно.

Примерно такое же ощущение наступало у него, когда он начинал размышлять о неизбежной смерти. Почувствовать её было нельзя, поэтому лучше было вообще о ней не думать.

Неожиданно справа донёсся чуть слышный скрип. Виктор повернул голову и с изумлением увидел, что пассажирская дверца его машины открывается и в салон бесшумно проскальзывает тонкая фигура в короткой юбке, в коей он тотчас признал шедшую по тротуару незнакомку, которую обогнал минут десять назад. Сейчас, когда она оказалась рядом, он смог разглядеть её. Женщина, судя по всему, была молода, но лицо её, одутловатое, покрытое нездоровой сыпью, казалось, не имело возраста. Его поразило отрешённо-равнодушное выражение этого, столь внезапно возникшего в его машине лица.

Незнакомка тем временем основательно разместилась на сиденье и, ни на секунду не прекращая движения, потянулась уверенной рукою к его ширинке. Он удивлённо услышал звук открывающейся молнии на своих джинсах и только тогда сообразил, что сейчас за этим последует.

Виктор резко отпрянул в сторону и, отчего-то вдруг полностью потеряв дар речи, энергично замахал рукой, давая понять ночной посетительнице, что он совершенно не расположен участвовать в предлагаемой ею забаве.

Самое удивительное было, что на лице гостьи при этом не отразилось ни малейшей досады по поводу упущенного заработка и потраченных усилий. Всё с тем же потусторонним выражением на лице и всё так же беспрерывно находясь в движении, она убрала руку, открыла дверцу и бесследно исчезла в ночной тьме столь же бесшумно и внезапно, как и появилась, в связи с чем Виктор даже задался вопросом, а не было ли всё это явление игрой его чрезмерно развитого воображения.

Впрочем, расстёгнутая ширинка свидетельствовала об обратном. Виктор застегнул молнию, и безмолвная сцена в ту же секунду вылетела у него из головы, поскольку он вдруг осознал, что сейчас нужно было делать.

Он набрал телефон Федорина.

Сначала, разумеется, долго никто не брал трубку. Затем наконец сонный Юркин голос хрипло ответил: «Я слушаю». Ещё какое-то время ушло, пока Федорин