Тайна поместья Уиверн - Джозеф Шеридан Ле Фаню

несколько минут Чарльз Фэрфилд вошел в столовую, она выглядела довольно уютно. Солнце прорвало пелену облаков на западе, и тусклый красный свет ложился дрожащими листьями на темные панели обшивки.

В прощальном великолепии дня было слышно, как каркающие вороны возвращаются в лес, чтобы устроиться на ночлег, маленькие птички красиво посвистывали в чистом воздухе, а болтливые воробьи в плюще торопливо сплетничали, прежде чем спрятаться в укромных уголках и спрятать свои головки под коричневые крылья.

Чарльз смотрел в окно на раскрашенное закатом небо и думал: «Такой человек, как я, переживший дни безрассудств, научившийся ценить красивые вещи, любящий сигары, прогулки вдоль ручья, книги, всегда готовый пропустить стаканчик вина за дружеской беседой, у которого есть такое прелестное создание, как Элис, может быть чертовски счастлив в этом уединенном тихом уголке. Если бы только с души убрать груз…»

Он вздохнул, какая-то часть этого груза на время сдвинулась, и, когда красавица Элис вошла в открытую дверь, он нежно обнял ее.

— Сегодняшний вечер особенный, Элис. Почему-то я чувствую, что все у нас будет хорошо. Когда мелкие проблемы и неурядицы уладятся, я, наверное, буду самым счастливым из всех Фэрфилдов. И ты, моя дорогая, — свет этого счастья. Ты моя корона и моя жизнь, прекрасная Элис. Ты моя радость и слава. И ты даже наполовину не угадываешь, как я люблю тебя и как горжусь тобой.

— О, Чарли, Чарли, чудесно. О, мой Ри! Я очень, очень счастлива.

Она прильнула к нему, и он прижал ее к своему сердцу.

Это была настоящая любовь, потому что в праздной натуре Чарльза Фэрфилда гнездилось добро. Тот сложный период в развитии души между беззаботным состоянием детства и более поздним временем, когда опыт печалит и призывает с сожалением обращать наши взгляды назад, давно прошел для него. Пора, когда девушки «выходят в свет» и смотрят на мир, а мужчины, как говорится в старомодной фразе, «прожигают молодость», — это восхитительная пора самолюбия, греха и глупости, когда только милость Божья сохраняет в нас живыми скрытые жемчужины добра, — прошла для него, не убив, как это иногда бывает, нежности и прочих слагаемых безупречного воспитания. В Чарльзе Фэрфилде не были до конца растоптаны живые привязанности, которые сейчас распускались в нем заново: неубитая простота и чистота, пусть не райская, не детская, но достойная джентльмена. Он был мужчиной, который не потерял себя, мужчиной, способным на счастье, способным на возрождение.

Я не знаю, что в точности вызвало в этот день кипение надежды. Возможно — стечение душевных подвижек, мелких и незаметных, но способных вызвать ту дрожь и то свечение, которое удивляет нас подобно яростным примерам вулканической химии.

Но добавлю немного яда. Печально наблюдать зарождающиеся возможности великого счастья, почти обеспеченного, но по причине непреклонного каприза обстоятельств, увы, недостижимого.

Не прошло и нескольких минут после ухода жены в спальню, тьма и холод, которые предвещали возвращение забот, охватили нашего героя, когда он сидел, переворачивая страницы книги.

Чарльз встал и начал недовольно ходить по комнате. Остановился у маленького книжного стеллажа между окнами и безотчетно поправил томики, потом поиграл с цветами, которые Элис поставила в высокую вазу, одну из реликвий Карвелла, и так далее, и так далее, и все лениво и отстраненно.

«Я снова среди врагов! Счастье для меня — мимолетная иллюзия, надежда — обман. Моя реальность — мрак бездны. Господи, помоги!»

Он возвел глаза к небу и простонал молитву, не сознавая даже, что это молитва.

«Я выдерну жало из этой постыдной тайны, — думал он. — Между мной и Элис больше не будет секретов. Завтра я ей все расскажу. Я найду возможность, черт побери».

Чтобы пригвоздить себя к обещанию, этот без конца сомневающийся мужчина повторил клятву и ударил рукой по столу.

На следующий день, когда Элис снова занималась цветами в саду, он вошел под тень деревьев со странным ощущением страха и печали в сердце. Как Элис посмотрит на него после признания? Как она воспримет это?

Бледный, как мужчина идущий за гробом своей возлюбленной, он двинулся в глубь сада, и его сердце остановилось, когда он увидел маленькую Элис, увлеченно работающую крошечной лопаткой на солнечном участке, не подозревающую о том, какое признание ожидает ее.

Элис встала — как же она была красива! — оценивая свою работу. Выставив одну ножку, сложив руки в садовых перчатках, она тихо напевала песенку, которую Чарльз помнил с давних лет: Элис пела ее в Уиверне давным-давно, когда была еще крошкой, когда он и не думал, что она будет ему так дорога, — просто хорошенькая малышка, ничего более.

— О, Ри, дорогой!

Наконец она увидела его и побежала навстречу меж высоких деревьев и кустов малины, под ветками фруктовых деревьев, которые были покрыты мхом и лишайником.

— Как чудесно, Ри! Ты так редко сюда приходишь, и теперь, когда ты здесь, ты увидишь, как я славно потрудилась. Мы с тобой чудесно прогуляемся. Что-то случилось, милый? — Она остановилась и посмотрела ему в лицо.

Вот и возможность объясниться! Однако решимость внезапно испарилась, и, выдавив улыбку, Чарльз мгновенно ответил:

— Ничего, дорогая, совершенно ничего. Пойдем посмотрим на твою работу. Ты так трудолюбива, и у тебя такой чудесный вкус.

Когда она, успокоенная, вела его по поросшей травой тропинке к своему цветнику, Чарльз почти ничего не замечал — глаза его отказывались видеть, слух пропал, и он думал: «Где я? Что это? Правда ли, что я настолько слаб, что отвернулся от цели, над которой думал непрестанно, для которой набрался мужества, и вот…»

— Что это? — сказал он вслух, подняв ее руку к глазам. — Кажется, перчаткам моей Элис нужна штопка. Ох! Вот мы и пришли. Теперь ты должна меня просветить: что это за частокол из палочек с подписанными флажками? Должно быть, твои однолетники, верно?

Так они говорили, Элис смеялась, весело щебетала, и ему не хватило сил — или мужества — рассказать свою ненавистную тайну.

И снова дело было отложено.

На следующий день Чарльз Фэрфилд привычно впал в уныние: временного облегчения больше не ощущалось.

Принять решение сложно. Но мука колебаний, по крайней мере, закончена. Ведь даже если кто-то собирается вышибить себе мозги, этот несчастный «кто-то» становится спокойным, а иногда и веселым, когда конец известен. Поверим коронерам?

Как бы там ни было, Чарльз Фэрфилд понемногу начал отклоняться от своего решения. Потому что его мучил ужасный вопрос: как она воспримет признание? И еще хуже: как она поступит? Разве она не тот человек, который немедленно оставит мужа, находясь в столь двусмысленном положении, разве не будет