Лестница в небо. Сон Беатриче - Антон Евгеньевич Порядин

Сделку праздновали в ресторане «Бизон» – все, включая трейдеров и Ерохина. Мини-олигарх тоже был приглашен, но, сославшись на неотложные дела, отказался.

– А как мы назовем наше предприятие? – спросил кто-то.

Я уже размышлял об этом некоторое время. Сохранять прежнее название – Завод органического синтеза, доставшееся еще с советских времен, было неамбициозно, стоило показать, что мы замахиваемся на высшую лигу, а название моей компании, которая занималась чистым инжинирингом, явно не подходило.

– Какие будут варианты? – спросил я. Прозвучало несколько идей, Андрей, разумеется, придумал англоязычное «Nordchem», фантазия трейдеров так далеко не шла.

– Знаете что, – предложил я, – этот завод – только часть наших амбиций по построению растущего химического бизнеса. Стартовый актив. Давайте назовем наше предприятие «Группа Оргнефтехим». Со временем будем расширяться, и в Группу войдут новые активы, а основной профиль останется.

Так и поступили, на здании заводоуправления быстро поменяли вывеску, гордые буквы «Группа Оргнефтехим» теперь звали нас из еле дышащего завода под Нижним Новгородом в элиту российской и мировой химии.

Я отчетливо помню эти первые месяцы, когда из семи дней в неделю все семь я пропадал на заводе, иногда спал там, прямо в кабинете, на раскладушке, только на выходных позволяя себе ночевать дома. Сейчас бы уже так не смог, а тогда… ну это же был мой бизнес, я же всегда был химиком и наконец-то дорвался до работы по специальности, нас же этому и учили в Технологическом институте. Хотелось быть чаще с семьей, а вышло ровно наоборот. Но ничего, успокаивал себя я, это ненадолго. Вот поставлю на ноги завод – и все.

Проблемы же сыпались со всех сторон, как рвущиеся снаряды. Соседний завод поднял цены на окись этилена – выяснилась история со взяткой Ерохина. Нужно было закрывать неприбыльные цеха, отправлять людей на улицу, чистить верхний управленческий слой, который безудержно воровал, но заменить его было некем. Андрей взял на себя обязанности финансового директора, но в российской бухгалтерии он ничего не понимал, пришлось приставить к нему двух бухгалтеров. Зато он писал бизнес-планы, мы с этими планами ездили в Москву, и под них, а заодно и под гарантии Газпрома, которые я обеспечивал, банки давали кредиты по очень неплохим ставкам. Андрей говорил с ними о чем-то на своем птичьем языке, который нормальный человек понять не может, но выходил с подписанными договорами на кредитные линии. По крайней мере у нас с деньгами проблем не было.

Через полгода наметились первые успехи. Летом мы официально закрыли завод на модернизацию и перевооружение, а когда открыли – его было просто не узнать. На месте жалких советских коробок с выбитыми окнами, треть потребляемой энергии которых шла на их обогрев, выросли современные цеха, на складе стояли новые цистерны с логотипом «Группа Оргнефтехим», туалеты сияли чистотой и пахли дезинфекцией. Появились нормальный паропровод, новая холодильная станция и еще великое множество мелких улучшений. Я приезжал в заводоуправление раньше всех и долго ходил по нему, преисполненный гордости.

Подняв на ноги производство, мы очутились перед необходимостью подумать о рынках сбыта. Половина реализации уходила Газпрому, половину мы грузили за рубеж, но по спотовым ценам трейдерам, которые давали минимальную рентабельность, – мы этот канал вообще не контролировали, кто его знает, куда оно потом уходило. Я понимал, что нужно знакомиться с финальными потребителями за рубежом, но возникла проблема – посылать одного начальника отдела сбыта не хотелось, а я не знал языков – химикам они не нужны были. Поэтому поехали втроем: я, Андрей и сбытовик.

Помню, как в Дюссельдорфе после ужина с нашими клиентами из компании Bayer Crop Science мы вернулись в гостиницу Capella Breidenbacher Hof – Андрей любил селиться в самых роскошных гостиницах – и пошли в бар, спать еще не хотелось. Андрей заказал по односолодовому виски и сигаре, я еще ни разу не пробовал сигару, а он в Америке пристрастился. Мы сидели на улице, курили сигары и смотрели, как почтенные немецкие старые деньги разгуливают по Кёнигштрассе.

– Все замечательно движется, – сказал Андрей, затянувшись. – Помнишь, я обещал три года? Осталось полтора, и все будет в порядке. Лестница в небо будет наша!

– Какая лестница? – спросил я. – Это у меня концепция такая в университете сложилась, – пояснил Андрей. – Ставишь себе высокую цель, работаешь на нее и зарабатываешь по ходу дела. Максимизируешь акционерную стоимость – нас так учили. У меня даже ориентир был – десять на десять: десять миллионов за десять лет.

– Если все пойдет по плану – перевыполнишь, – сказал я. Мы затянулись. Я подумал об Андрее не как о деловом партнере, а как о давнем друге, и мне захотелось спросить что-нибудь личное.

– А почему Марина не приезжает?

– Понимаешь, я же очень быстро уехал, – сказал Андрей. – В Америке время шло, и у меня все ничего не складывалось, а когда ты написал, я подумал – вот он, шанс. А Марина преподавала балет в Нью-Йорке и не могла так быстро бросить работу.

– Но ведь прошло уже полтора года, – сказал я. – Ты прав, – сказал Андрей, помолчав и отхлебнул виски. – За эти полтора года ее пригласили в Майами руководить балетной школой, и она переехала туда. Поживем пока отдельно…

У меня снова, как у них на свадьбе, что-то заныло в душе, вспоминалась Марина, какая она была грустная и красивая в нашу последнюю встречу.

– Я так тебе завидую, – вдруг сказал Андрей.

– Мне? Почему?

– У тебя такая прекрасная семья – Нина, Ариша… Ариша уже, наверное, сильно выросла, сколько ей?

– Четыре года. Но у вас же тоже могут быть дети?

Андрей снова затянулся и отхлебнул виски.

– Нет, – сказал он. – У нас не может быть детей. Издержки профессии. У всех балерин так было – и у Улановой, и у Плисецкой.

Я промолчал. Тогдашняя, так врезавшаяся мне в память грусть Марины находила свое объяснение.

– И из-за этого вы расстались? – наконец спросил я. – Нет-нет, – сказал Андрей. – Не из-за этого и не расстались. Мы все еще надеемся встретиться, хотя надежда эта все призрачнее. Угол расхождения, сначала кажущийся небольшим, значительно вырастает со временем…

Не знаю, что он хотел сказать, но мне было очень жалко Марину. Вспомнились ее большие зеленые глаза и тонкие руки.

– Я спать, – сказал я и залпом допил виски. – Поздно уже.

Больше у нас таких разговоров не происходило, жизнь продолжалась. Там же, в Дюссельдорфе, нас познакомили с доктором Кальнером. Он совсем недавно вышел на пенсию, а до этого был крупнейшим специалистом BASF по производству этаноламинов. Он совсем не походил на чопорного немца, а наоборот – во всем казался своим парнем и был далеко не старым и очень активным,