Лестница в небо. Сон Беатриче - Антон Евгеньевич Порядин

шинок у дороги. Приходили австрийцы, русские, потом белые, поляки, красные, кто-то кого-то постоянно резал, а они все держали шинок, пока советская власть его окончательно не реквизировала. Во время войн шинок приносил им больше невзгод, чем пользы, но зачем-то ведь они его держали – видимо, не все в жизни измеряется рациональной акционерной стоимостью. Привыкли, наверное, а с другой стороны, как владелец шинка ты уважаемый человек, а без него – просто бедный еврей без цели и места в жизни. Я думал о том, что завод – это мой шинок, и если я его продам, то стану совсем ненужным. За все эти годы я буквально физически сроднился с заводом.

Я собрал всех компаньонов в зале для совещаний. Он был слишком большим для нас четверых, как год с небольшим назад был слишком большим для нас с Андреем, но обсуждаемая тема требовала торжественности. Совещание было недолгим.

– Завод не продается, – сказал я Андрею и трейдерам, объяснив суть предложения генерала ФСБ. – Ну как я могу его продать? Я двенадцать лет им занимаюсь, это четвертая часть моей жизни, что я буду делать, когда мы его продадим, я же химик – я всегда работал по специальности. Предлагаю ответить вежливым отказом.

Трейдеры согласно закивали.

– Я ничего не предлагаю, – сказал вдруг Андрей, – но давайте вместе подумаем. Завод – это всего-навсего актив в отрасли и в стране, в которой усиливается консолидация и давление на средних производителей, таких как мы. Эта тенденция началась давно и дальше будет только усиливаться. Отвергая предложение о покупке, каким бы оно ни было, просто потому, что оно нам не нравится, мы снижаем потенциальную ценность завода для всех нас – он будет банально дешеветь. Может быть, имеет смысл рассмотреть альтернативы вечному владению?

Недавно провернувшие хорошую сделку по продаже селедки в консервах для нужд контингента в Донбассе трейдеры сначала хлопали глазами, а потом спросили:

– А сколько предлагают? Будет хорошая цена – мы посмотрим.

– Такие люди или такие структуры не дают рыночной цены, – покачал головой я. – Можно, конечно, вступить с ними в переговоры, но это будет означать нашу потенциальную готовность рассмотреть их предложение, а эффекта не даст.

– Тогда не продаем, – решили трейдеры. – Мы на селедке больше сделаем.

– Подумай, – сказал Андрей в последний раз, глядя на меня словно укоряющим взглядом, и я почему-то вспомнил, как он нарисовался на вокзале Нижнего Новгорода двенадцать лет назад, какой он был тогда весь иностранный и как он потускнел теперь, что ли – оплыл и блеск в глазах потух. – Ты же сам устал заводом заниматься. Может быть, рассмотреть его предложение, поторговаться?

– Вопрос решен, – жестко сказал я. – Решен и закрыт. Не ставить же мне его на голосование?

Андрей покачал головой и в тот же вечер улетел в Москву. Я его провожать не поехал.

Неприятности начались сразу же – так одна химическая реакция рождает другую, и уже не установить, с чего все началось. Когда Газпром не подписал продление контракта, который аккуратно продлевался последние двенадцать лет, я поехал в Москву. «Почему? У меня же самый современный завод! Кто вам еще даст такую цену?» – протестовал я в кабинете начальника департамента. «Ваш завод токсичен, – сказал он устало. – Продайте его, и мы возобновим контракт с новым владельцем».

По возвращении в Нижний Новгород неприятность пришла, откуда я ее и не ждал. Пришел Ерохин и принес заявление об увольнении. Как всегда, преданно смотрел на меня своими слегка навыкате глазами и раскладывал заявление у меня на столе, бережно расправляя складочки листа.

– Куда? – спросил я.

– Туда, – так же односложно ответил Ерохин, и я все понял. Генерал ФСБ или кто там за ним стоял, по-видимому какой-то крупный конкурент, методично и аккуратно образовывал вокруг меня вакуум.

– Я у вас директор завода только на бумаге, вы же все равно всем самостоятельно управляете, а там – это будет мой бизнес, – сказал Ерохин, давая понять: мол, какие уж тут пояснения.

– Пока что это мой бизнес, – холодно сказал я, – и предательства я не прощаю.

– Вы уже ничего не сделаете, – вздохнул Ерохин. – Поздно. Признайтесь самому себе, что вы проиграли. И команда, между прочим, уходит со мной.

В эти дни я названивал всем – усталость отступила, как не бывало: от Газпрома до губернатора, и везде натыкался на стену, через секретарей было не достучаться, а мои звонки на мобильные оставались без ответа. Я словно перестал существовать, еще несколько дней назад я был кем-то, а сейчас во мне ничего не изменилось, почему же все себя вели так, как будто меня нет?.. Я чувствовал, как хорошо смазанная машина выталкивает меня, как чужеродное тело, из системы, которой я больше не принадлежу. Я жил, дышал, приезжал на завод, пытался проводить совещания и одновременно понимал, что это уже не я, что это только тень, а меня здесь больше нет ни для кого. Я подумал о том, чтобы позвонить тестю, все-таки у бывшего директора бывшего Кстовского НПЗ должны были остаться какие-то связи в регионе, но потом не стал беспокоить – все его связи давно ушли, да и сам он был не в лучшей форме и постоянно лежал в больнице.

В конце недели я поехал к Андрею в Москву. «Будем воевать», – горячился я, но Андрей охладил мой пыл. «С кем воевать? – спросил он. – У них есть все. Они помножат нас на ноль и не чихнут. Надо выводить деньги на нашего трейдера в Швейцарию и самим валить при возможности. Пусть им достанется пустая коробка». Так мы работали два месяца. Сбыт мне более или менее еще подчинялся – я дал команду отгружать только на экспорт и выставлять счета на трейдера в Лугано. Кредитной линии хватало для выплаты зарплат. Я сначала думал, что эти схемы уже прикрыли после 90-х, но все оказалось в самом деле очень просто. Однако недолго. Так мы вывели где-то двадцать миллионов долларов.

Начинался март 2019 года, который, я уже понимал, станет для «Группы Оргнефтехим» последним месяцем, – кредитная линия таяла на глазах. В начале марта ко мне в кабинет в заводоуправлении внезапно зашел приехавший без предупреждения из Москвы Андрей.

– С годовщиной, – без радости в голосе, а просто констатируя факт, сказал он. – Сегодня тринадцать лет, как мы владеем заводом.

– Ты специально приехал мне об этом сообщить? – спросил я. Меня неприятно удивило его неожиданное появление, в этом чувствовалось что-то нехорошее. Хотя в то время нехорошего было навалом на каждом шагу. – Я польщен.

– Не только, – сказал Андрей, и я подумал, каким чужим он стал, какая стена отделяла меня от него…