Лестница в небо. Сон Беатриче - Антон Евгеньевич Порядин

от всех… словно прокаженного, и поймал себя на мысли, что я давно ничего не спрашивал про Марину и не рассказывал про Нину и Аришу. Мне вспомнился Дюссельдорф, когда мы в последний раз были откровенны друг с другом. «Что за сантименты еще?!» – рассердился я на себя.

– Поедем пообедаем куда-нибудь в нормальное место, – предложил он, и я молча кивнул.

Мой водитель вез нас по набережной Волги. Мы оба продолжали молчать. На том месте, где раньше находился ресторан «Бизон», теперь висела вывеска гриль-бара под названием Butch & Dutch – вполне в ногу со временем.

– Давно здесь не был, – сказал Андрей. – Давай сюда?

Ресторан сильно изменился. О «Бизоне» в нем ничего не напоминало, даже туалет зачем-то перенесли в другое место.

– Давай без предисловий, – прервав молчание, спокойно сказал Андрей. – Я на днях уеду из Москвы. Еще не решил куда. Концерт окончен.

– Погоди… А я?

– Ты, наверное, не можешь, – произнес Андрей так же спокойно, но его голос на мгновение запнулся, или это так показалось. – Мне сказали, дело уже заведено, и ты ведь глава предприятия, тебя не выпустят. А если выпустят, то… трейдер в Лугано зарегистрирован только на меня, там нет твоих денег. Другими словами, двадцать миллионов принадлежат мне. Для всех будет лучше, если ты останешься здесь. Я попробую как-нибудь решить вопрос и тебя вытащить.

Я молчал. В голове было пусто.

– Скажи, – спросил я наконец. – Это все твоя идея, с генералом ФСБ и так далее? Весь этот маскарад? Я знаю, что тебе завод не нужен, но для кого конкретно ты все это сделал?

Андрей смотрел в пол.

– Какая, в сущности, разница? – устало пробормотал он.

Я снова замолчал. Не говоря ни слова, я наблюдал, как он надевает пальто и выходит из ресторана, как распахивается и со стуком хлопает за ним дверь.

Я думал об Андрее, о нас с ним и понимал, что ниоткуда он меня не вытащит, что он, в принципе, хороший человек, но так вот сложилось, и вспоминал, как сам обещал Мстиславу Филипповичу достойную старость. Перед глазами пронеслось, как много лет назад мы шли по залитому северным солнцем Петербургу после неудавшегося переплывания Невы, и я физически ощущал, как мертвеет душа и от нее отваливается кусок за куском. Я представил себе свое будущее: арест, тюрьма, суд, снова тюрьма, а даже если как-то я заработаю условно-досрочное освобождение, то кто со мной будет иметь дело? Я вспомнил, как тринадцать лет назад мы здесь обсуждали название «Оргнефтехим». История ее заканчивалась на моих глазах прямо здесь и сейчас, иронично и безжалостно. И жизнь тоже заканчивалась и превращалась в судьбу. Я с горечью подумал о Нине и об Арише – что я им скажу? Арише пора было поступать в университет, с отцом, сидящим в тюрьме, ей будет трудно, очень трудно. А что будет делать Нина – она в жизни не работала никогда… Все наши сбережения уйдут на адвокатов. Как бессмысленно и несправедливо происходило все по отношению к ним – я работал всю жизнь как проклятый, не видя их, не бывая дома, чтобы вот так все разом закончилось? В сердце кололо, когда я думал про Нину и Аришу, его словно придавливало каменной плитой из-за гнетущей тяжести вины перед ними.

Шатаясь, я встал из-за стола и направился к выходу. Отпустил водителя и долго бесцельно бродил по набережной. Обдумывал разные варианты, но выхода, похоже, и в самом деле не было. Взял такси и поехал домой. Пил, спал, просыпался, снова пил, пока водка не перестала действовать. Через три дня за мной пришли.

За окном камеры уже полнеба залито лиловым, туча все растет, полнеет, засасывает в себя остатки мутного мартовского света, как черная дыра. Я сначала вижу, а потом слышу дождь, наблюдаю, как струи воды смывают слои грязного, рыхлого, обрушивающегося под собственной тяжестью снега, земля обнажается, подставляя свои раны струям несущегося потока, словно хочет смыть с себя всю накопившуюся за зиму мерзость. Слышу, как капли отскакивают от зарешеченного стекла, оставляя на нем похожие на слезы ручейки, и думаю, что, если бы у меня были слезы, они бы лились в унисон с этими ручейками.

И мне становится легче на душе, или на том, что от нее осталось, и хочется вернуться в начало – в то мартовское утро в ленинградских новостройках, когда мы с папой пошли в магазин и купили мне набор «Юный химик».

Милан, 14 февраля – 11 апреля 2020 года

14 февраля

Сегодня – День святого Валентина, мне кажется символичным начинать вести дневник именно в эту дату. Мы гуляли по Corso Vittorio Emmanuele, так, по-моему, пишется на итальянском, и зашли в cartoleria[56]. «Странно, что эти магазины еще не исчезли в наше время, – сказал Андрей. – Как карты или атласы». В cartoleria было пусто, от блокнотов приятно пахло кожей и дорогой бумагой. «Хочешь, купим тебе что-нибудь, – сказал Андрей. – Ведь сегодня Happy Valentine[57]». – «Yes, Happy Valentine», – отозвалась я. Блокноты были толстые и массивные, они напоминали о прошлых временах, когда люди думали, прежде чем что-то написать, и казались совершенно неуместными в наше время.

– Posso essere d’aiuto?[58] – произнес над ухом продавец. Или владелец – навряд ли при нынешней конъюнктуре здесь можно себе позволить нанимать продавцов.

– Спроси, часто ли у него покупают, – попросила я Андрея на русском. Тот перевел.

Продавец (или владелец) начал отвечать, и я почти все поняла – не напрасно я уже полгода учу итальянский с частным преподавателем, которого нашел Франческо. Он говорил, что, конечно, времена сейчас не те, но тем не менее многие приходят и покупают – и туристы, и миланцы, в наше время часто возникает желание потрогать хорошие вещи вне виртуального пространства.

– Это он хорошо сказал, – сказала я Андрею задумчиво. – Я тоже люблю трогать хорошие вещи…

Я рассматривала блокноты, и мне понравился один – на обложке из желтой телячьей кожи было как будто бы написано письмо – старинным размашистым почерком с нелепыми завитушками, сейчас почему-то все пишут печатными буквами, тотальное упрощение всего. Некто писал 11 августа 1903 года, что прибыл в Рим, остановился в гостинице и шлет сердечный привет.

– Купи мне его, – сказала я. – Попробую вести дневник, что ли.

Я никогда не вела дневник. Мне не нравилась необходимость каждый день что-то придумывать, выжимать из себя какие-то искусственные мысли. Недавно я прочитала, что пять минут дневника в день – journaling – помогают настроиться и прожить день хорошо. Мне захотелось попробовать, но писать его каждый день… не знаю,