Лестница в небо. Сон Беатриче - Антон Евгеньевич Порядин

все время громко хохотал и выбивал дробь по столу сильными пальцами, которые скорее принадлежали хирургу, а не химику. «Приезжайте к нам на производство в Нижний Новгород», – пригласил я его напоследок из вежливости, а он взял и приехал, точнее прилетел на частном самолете. Мы арендовали «майбах», собрались везти его в ресторан «Бизон», но доктор Кальнер сказал: «Сначала производство!» – и громко захохотал, словно предвкушая радость от встречи с этаноламинами. Он долго осматривал цеха, оборудование, Андрей терпеливо переводил, а доктор Кальнер дружелюбно похохатывал. Наконец осмотр был закончен, и мы переместились в мой кабинет, где был накрыт стол с водкой и разносолами. Доктор Кальнер заправски налил себе из графина и залпом выпил, не закусывая, мне почему-то вспомнился при этом прежний владелец завода.

– Ну, как ваши впечатления? – вежливо спросил я, Андрей перевел.

– Хороший завод, – басом прогремел доктор Кальнер. – Хороший. Только нужно остановить производство этаноламинов и перепрофилировать цеха под производство алкилэтаноламинов.

Я даже не знал, что сказать, думал, это шутка, этаноламины составляли семьдесят процентов в нашем продуктовом портфеле, он же сам это видел!

– Переспроси его, он не шутит? – понизив голос, сказал я Андрею. – Или, может, ты не так перевел?

– Я сам в шоке, – отвечал Андрей, но, не дожидаясь вопроса, доктор Кальнер сам пояснил:

– Ваши мощности используются неоптимально. Этаноламины – зрелый и массовый продукт, его рынки сбыта стагнируют. А алкилэтаноламины – растущий нишевый продукт, гораздо более маржинальный. Тот факт, что вы производите два продукта, ведет к сложности производства. Избавьтесь от лишней сложности и сократите затраты.

Мы пообедали и отвезли его обратно в аэропорт. На прощание доктор Кальнер крепко пожал нам руки, захохотал и пригласил в Дюссельдорф. По дороге обратно я все думал о его рекомендации.

У меня не хватило управленческой воли так резко изменить курс, но доктора Кальнера я запомнил надолго. Я и сейчас думаю – если консультируешь, то возьми на себя смелость взглянуть на вещи кардинально, а так, по мелочи – можно и помолчать.

После того как мы модернизировали производство и стабилизировали продажи, Андрей все реже появлялся на заводе и все больше пропадал в Москве. Там у него были другие проекты, какой-то бизнес-центр и сеть поликлиник, которые он развивал вместе со своим другом Кареном, потом он готовился стать директором итальянского инвестиционного банка. Я видел, что мы снова отдаляемся, но не унывал – худо-бедно, но я научился управлять заводом и понимал, что Андрею нужны новые высоты. Но все закончилось вместе с финансовым кризисом. Поздней осенью мы встретились в Москве, и Андрей объявил: «Наш завод – теперь мой единственный актив. Все остальное не полетело». Я был даже рад, хотя, конечно, мне было жаль, что планам Андрея не суждено было сбыться, но в глубине души мне было радостно оттого, что мы снова будем вместе, как тогда, летним утром, после неудачной попытки переплыть Неву.

«Кризис – это возможность, – сказал Андрей тогда. – Нам нужно формализовать стратегию». Затеяли написание стратегии, в которой, как я сейчас понимаю, стратегического было мало, основной постулат гласил: «Делаем всё». Развиваем производство, выходим в даунстрим, развиваем поликарбоксилаты, для того чтобы закрепиться в строительной химии, полиуретаны, ведем активную работу по приобретениям. Рост ради роста, как я сейчас понимаю, теперь-то жизнь научила фокусироваться, но тогда мы все еще были молоды, кризис сменился отскоком и казалось – возможно вообще все. «Ты один не справишься, – заключил Андрей, просмотрев стратегию. – Необходимо обновление управленческой команды, то есть нас с тобой».

И тут я вспомнил про Ерохина. После продажи завода он работал на очередного олигарха где-то в Армавире, мне не составило большого труда уговорить его вернуться в родные края. С Ерохиным стало и легче, и тяжелее. Легче, поскольку он привел с собой команду, эта команда взяла на себя многие вопросы, у меня высвободилось время для того, чтобы заниматься развитием. Сложнее – потому что… как-то я не мог все отпустить, я не для того ночевал на заводе, чтобы здесь все развалилось, и вообще – я химик и владелец, а они – наемные менеджеры. Я продолжал вмешиваться в управление заводом, в переговоры с поставщиками и с клиентами, конечно же. Сформировался параллельный мир, в котором Ерохин вроде бы командовал, но по каждому более или менее серьезному вопросу решения принимал я. Мне казалось, что Ерохин нашел компромиссный способ существовать в этом мире и конфликта между нами не было, он всегда подобострастно смотрел на меня, выпучив глаза, и со всем соглашался. «Начинаем исполнять», – только и говорил он.

Больше всего от появления Ерохина и его команды выиграл Андрей – он снова вернулся в Москву, теперь мы встречались там. Меня это устраивало – я все равно ездил в Газпром как минимум раз в неделю. Как правило, наши встречи происходили в самых модных столичных ресторанах, на стиль жизни Андрей денег не жалел. Он знакомил меня со своими друзьями из инвестиционного бизнеса, особенно мне понравился Майкл Калви – когда-то простой парень из Оклахомы, сделавший в России миллионы, прекрасно говоривший по-русски, чутко во всем разбирающийся и понимающий любые нюансы бизнеса, как музыкант понимает ноты. Говорили, да он и сам не делал из этого секрета, что он вхож к Обаме, как глава американского фонда прямых инвестиций, работающего в России, но при этом в том, что и как он говорил или делал, напрочь отсутствовал пафос – у Майкла было тонкое чувство юмора, что особенно странно для иностранца, он мог быть здорово ироничным, в том числе над самим собой. В каком-то смысле мне даже кажется почетным, что нас настигла одинаковая тюремная судьба, равно как и еще минимум четырех людей из бизнеса, которых я знаю и очень уважаю. Такая судьба…

Так летело время, каждый последующий год пролетал стремительнее предыдущего. Мы пережили Крым и кризис 2014-го, дешевый рубль помог на экспортных рынках, а предпринятые Андреем через Карена, который на тот момент уже находился в Лондоне, действия помогли удержать экспортную выручку. Ерохин вроде справлялся неплохо, по крайней мере я все меньше и меньше лез в операционное управление производством, больше в сбыт и в новые проекты, которые, к сожалению, развивались с большим скрипом – где-то был не готов рынок (например, нам пришлось закрыть производство сульфоэтоксилатов), бытовая химия совсем не развивалась, где-то технологии, которые после крымских событий стали еще более недоступны, где-то я просто начал уставать – я все больше и больше чувствовал, как кончаются силы и теряется интерес.

Конкуренты тоже не дремали. Традиционно у нас был один конкурент в Татарстане, к нему все привыкли, и мы вполне делили рынок этаноламинов. Но