Сезон радости - Леонид Кириллович Иванов

— Ты сначала в комсомоле-то восстановись, — съязвила Лиза. — Или забыл, что исключён.

— Так это когда было, — с растяжкой сказал Сергей. — В школе же ещё. Дурной тогда был, просто порисоваться перед девчонками захотел, вот и совершил, как записали в протоколе, проступок, не подобающий комсомольцу.

— Ой, можно подумать, ты теперь умнее стал! — не удержалась Лиза. — Уж не знаю, за что тебя тогда из комсомола исключили, но дури это не убавило.

— Возьми в мужья, перевоспитаешь, — заухмылялся Сергей. — Я очень хорошо поддаюсь воспитанию, если воспитательница красивая.

— Упаси меня Бог от такого мужа, — засмеялась Лиза. — Ты же наверняка до самой старости серьёзным не станешь.

— Ладно, хватит пикироваться, пошли в баню, а то время поджимает, — прервал шутливую перепалку Василий Дмитриевич. — Вадим, ты же наверняка никогда в такой бане не бывал. Так что у тебя сегодня крещение. Пошли! А вы, девчата, Хельми Хейккиевне помогите тут со стола убрать, посуду помыть.

— Не надо, не надо, — запротестовала хозяйка. — Я сама всё сделаю.

— Нет, нет, мы Вам поможем, — вскочила с дивана Люська и стала собирать тарелки.

Баня обдала жаром, едва мужчины сняли в предбаннике одежду, и Василий Дмитриевич открыл дверь. Наклонившись, чтобы не задеть головой низкий потолок, прошли внутрь и сели на лавку.

— Нет уж, парни, вы не в клуб пришли. Ну-ка быстро марш на полок! — скомандовал Василий Дмитриевич и взялся за большой ковшик. — Вадим, береги уши! Это тебе не в ванной плескаться.

— Вообще-то мы с ребятами каждую субботу в баню возле Балтийского вокзала ходим, паримся, так что знаю я, что такое парилка.

— Ну, знаю я ту баню, сам не раз хаживал, но, по сравнению с этой баней, там разве парилка? Эх!

Он плеснул на большие камни всего полковшика, как те разом ухнули, как показалось Вадиму, чуть ли не подпрыгнули, толкаясь нагретыми серыми боками, и тут же сверху навалился такой жар, что он невольно пригнулся и зажал ладонями уши. То же самое сделали и ребята.

— Подвиньтесь-ка, я тоже погреться хочу. Такой бани, парни, как эта, я в районе больше не встречал ни у кого. Может, потому что больше нигде в чёрных не бывал, но эта до самых костей пробирает. Ну что, оклемались? Можно ещё чуток?

И не дожидаясь ответа, снова плеснул на камни почерпнутого из котла кипятка. И снова те глухо ухнули, и новая волна жара придавила головы к коленям.

— Так, где тут моё место?

— Сюда садись, Дмитриевич, я выйду, — отозвался Сергей.

— Я те выйду, я те выйду! Места тут на всех хватит, — скомандовал Василий Дмитриевич.

— Да невмоготу уже, уши скоро отвалятся, — заканючил Сергей.

— Сиди, я сказал! Грейся.

Вадим и Вася сидели, опустив головы к самым коленям и зажав ладонями уши. Жгло и кончик носа, но Вадим боялся оторвать ладони от ушей и только пытался согнуться ещё сильнее.

— Эх, и хорошо! — покряхтывал Василий Дмитриевич, но вот шапочка бы не помешала. Тут и вправду уши оставить можно. Жаль, если у Сергея отгорят накануне дня рождения, потаскать не за что будет.

— Нет уж, пусть лучше тут отгорят, знаю я твои ушастые поздравления. С прошлого года не отошли, — засмеялся Сергей сдавленно, потому что сделать глубокий вдох было невозможно. — Всё, шеф, отпусти на волю, не могу больше.

— Ладно, уж, слабак, спускайся вниз, но дверь открывать не смей, а то пар выпустишь. Первый-то он самый полезный.

Сергей почти сполз с полка вниз и уселся возле выхода. Следом за ним таким же макаром спустился Вася.

— Что, Вадим, терпишь?

— Терплю, — еле слышно отозвался Вадим.

— Молодец! Терпи-терпи. Может, ещё парку добавить?

— Вот тогда я точно тут заживо поджарюсь.

— Эх, молодёжь, — захохотал Василий Дмитриевич. — Ладно, для первого раза хватит. А теперь все бегом в снег.

— Да ты что, Дмитриевич! Светло же ещё! Вдруг там девчонки на улице, — запротестовал Сергей.

— Как Лизу в баню звать, так он герой, а как из бани в снег выскочить, так застеснялся! Трепло ты, Серёжа. Балабол и никто больше. Ну-ка, за мной бегом марш!

Василий Дмитриевич распахнул дверь, выскочил на улицу и сразу же со всего маху бросился в рыхлый снег, утонув в нём всем телом. Следом за ним выскочил Вадим, потом несмело побежал Вася и нехотя, прикрывая руками промежность, выбежал Сергей и кинулся в белую холодную перину лицом вниз.

Удивительно, но снег показался даже тёплым. Вадим посмотрел, как перекатывается с боку на бок редактор, и тоже начал крутиться. Потом они заскочили обратно, уселись на полок, и Василий Дмитриевич опять плеснул на каменку. Камни отозвались уже более сдержанно, но жару дали не меньше предыдущего. Потом снова бегали кататься в снегу, снова грелись на полке.

— А теперь обмываемся, и домой. Там у Хельми Хейккиевны наверняка припасено доброе домашнее пиво. Но не увлекайтесь — оно очень хмельное. Вторая кружка с ног валит, а вам ещё концерт давать.

Банка с кофейного цвета напитком уже стояла на столе в окружении стаканов.

— Эх, Хельми Хейккиевна, и баня у Вас! Спасибо огромное! Когда-то снова доведётся в такой попариться!

— А Вы к нам чаще приезжайте, — радушно пригласила хозяйка. — А сейчас пейте пиво, а мы с Людочкой тоже в бане попаримся.

— А как Вы потом с мокрыми волосами на концерт поедете? — спросила Лиза.

— Да я дома посижу, пешком далеко, а вас и так целая машина, я даже удивляюсь, как вы все там уместились да ещё такую дорогу ехали.

— Хельми Хейккиевна, мы Вас персонально на концерт приглашаем, — заявил Василий Дмитриевич. — Дима за Вами специально приедет.

— Ну, тогда я голову мыть не буду, а то мои косы сутки сушить надо, — и хозяйка развязала платок и распустила косы.

— Ничего себе! — не удержалась и ахнула Люся. — Вот это косы! Они же у вас больше метра! Смотрите, вон до колена достают. А какие толстенные! Вот это да!

— Это они в косах до колена, а когда распускаю, почти до пола достают, — с гордостью призналась Хельми Хейккиевна.

— Ничего себе, — восхищённо протянула и Лиза. — Вот бы мне такие!

— Ох, девочка моя, а знаешь, сколько с ними хлопот? Пока промоешь да просушишь, а потом расчёсывать часа два надо. Теперь у меня времени много, а в молодости да когда девочки маленькие были, всё остричь хотела, но муж не разрешал. А потом оставила, как память, поскольку мужу мои косы так нравились. Ну что, Люсенька, идём?

— Идём, идём, Хельми Хейккиевна.

— Да называй ты меня просто тётя Хельми,