Оставь надежду - Наталья Александровна Веселова

караульную собаку, и уж конечно, понимала, что делать резкие движения или, еще хуже, убегать может в таких случаях только самоубийца. Так или иначе, бежать было некуда: позади нее возвышалась глухая задняя стена храма, а дорогу к решетке отрезал большой и черный друг человека. Хотя Эмилия и любила животных несколько отвлеченной любовью, как-то не получив в жизни возможности тесно пообщаться с ними, но была полностью убеждена, что собаки – почти разумные твари, и с ними можно по-деловому договориться. Она хорошо помнила, каким специалистом по таким переговорам считался в свое время ее коллега Волошин[19] – умел убедить в своей невкусности не то что сытно отужинавшую породистую собачку, а любое дикое и голодное животное в сказочных крымских горах у родного Коктебеля.

– Уважаемая собака! – громко заговорила Эмилия по образцу Волошина (острые бархатные уши заинтересованно шевельнулись). – Хотя я, наверное, и вкусная, но есть меня все-таки не следует. Я вам ничего плохого не сделала, и вашему хозяину – тоже. Более того, я оказалась здесь совершенно случайно. Я ничего отсюда не взяла. Эта сумочка у меня в руках – моя, а не ваша. Можете понюхать. Поэтому прошу вас, дорогая собака, пропустить меня обратно к решетке, а когда я на нее залезу, то снизу за ноги меня не хватать. Могу я считать, что мы с вами договорились? Черное изваяние, прочно стоявшее на четырех стройных лапах, не шевельнулось. Эмилия тихонько двинулась вперед. Но когда она приблизилась к овчарке на расстояние около метра, из утробы зверя донесся нарастающий низкий рокот. Эмилия попробовала обогнуть псину, притворно не обращая на нее внимания, но та начала угрожающе медленно разворачиваться, не меняя постоянного тембра своего урчания.

– Слушай ты, зверюга, – решила Эмилия усовестить животное на другой лад. – Раз ты не из интеллектуалов, то давай поговорим по-свойски. Пошла вон. Иди в свою будку и дрыхни. Ты меня с кем-то спутала. Брысь отсюда! Ой, пардон – фу! Фу, слышала? На место!

Песик еще раз оценивающе окинул жертву с ног до головы огненно-желтым взглядом и слегка приподнял верхнюю губу, усилив уже явно возмущенное ворчание. Ослепительно белые на черном фоне клыки произвели на Эмилию тягостное впечатление.

– Может, прекратишь скалиться? – неуверенно попросила она.

Зверюга послушалась, но мягко ступила вперед. Не отрывая строгого внимательного взгляда от лица человека, она начала исподволь наступать на него. Эмилия попятилась. На ходу она быстро глянула назад и поняла, что собака сознательно намеревается припереть ее к стене церкви и – что сделать?! Растерзать, когда отступать станет некуда?! «Во дают, батьки́! Такую злую собаку без привязи на ночь оставляют!». Овчарка не спеша надвигалась, заставляя Эмилию все пятиться и пятиться. Она наступила на что-то колючее, невольно охнула – но пес понукающее тихо рявкнул – и бесповоротно униженный презренным четвероногим венец творения очень скоро вжался зеленой бархатной спиной в свежеоштукатуренную стену.

– Скотина ты, скотина… – обреченно обозвала Эмилия победившего врага. – Тупица ты, а не овчарка: овчарки умные!

Выполнив свою задачу, собака по-деловому уселась перед пойманной преступницей, а потом понемногу и легла, положив тяжелую башку на мощные передние лапы, но глаз с добычи не спуская.

– А мне что, стоять прикажешь? – сообразив, что рвать на куски ее не собираются, спросила Эмилия.

Она начала осторожно сползать по стенке, неотрывно глядя на своего сторожа. Но сторож не возражал, только повел ушами и напряг мышцы, ежесекундно готовый вскочить. Эмилии пришлось усесться прямо на землю, вытянув голые ноги вдоль стены и боком прижавшись к ней.

– Может, всетаки отпустишь меня, а? – жалобно попросила она.

Овчарка подняла голову, глубоко, от всего собачьего сердца, вздохнула и, словно для порядка, коротко ответила:

– Грррум…

«Рада бы отпустить, да служба моя такая», – безошибочно перевела Эмилия.

Уложив свою преданную хозяину голову попрежнему и смежив грустные глаза, собака обманчиво замерла перед добычей.

«Глупость какая! Боже, какая глупость!» – мысленно простонала Эмилия.

Тягучая, противная, медленная истома постепенно завладевала ее телом и рассудком. Она слишком устала сегодня – и физически, и от переживаний, слишком много и неправильно выпила… Мысли смешались. Тело жаловалось, что мерзнут ноги, что сидеть жестко и неудобно, что болят ушибы и царапины, полученные при падении в кусты – но все это воспринималось заторможенно, как сквозь вату. Эмилия попыталась найти более удобную позу – но очень разгуляться не пришлось: при каждом ее движении вовсе не безмятежно сомкнутые глаза животного мгновенно превращались в две ярко-желтые злые щелки, а в животе закипал незлобный, но все равно страшный рык. Эмилия подтянула под себя холодные ноги и попыталась укутать их полой плаща. Голову она склонила к коленям, обхватила их руками и всем корпусом прислонилась к стене. И вот в такой неустойчивой, скрюченной позе, в неправдоподобной, совершенно невозможной в ее жизни ситуации, Эмилия неожиданно заснула. «Впрочем, горькие пьяницы засыпают и в более заковыристом положении», – была ее последняя ленивая мысль.

Наступил самый темный час самой белой ночи.

4

К вечеру Машу Туманову начало лихорадить. Обои она клеила кое-как, уже жалея, что вообще взялась за такое неблагодарное и трудное дело. «Какая разница?! Какая теперь разница?! Разве имеет значение, что вокруг, где мы сами, если главное – свершится: мы встретимся! Будет ли нам до чего-нибудь дело?!» – отчаянно думала она, ползая на карачках по периметру комнаты и обрезая неровные куски обоев внизу. Маше было и впрямь плохо: во-первых, она надорвалась непосильной работой, а во-вторых, по мере стремительного приближения назначенного часа, ее все больше охватывала нервная горячка.

«Что будет?! Господи, что будет?! Господи, осталось семь часов!» – острым молоточком билось в висках, отзываясь болью в то и дело замирающем сердце. Маша беспомощно села на корточки, убеждая сама себя, как мать – неразумное дитя: «Возьми себя в руки. Разве хорошо будет, если ты сейчас грохнешься во всамделишний обморок, как кисейная барышня! Соберись, скоро все решится!» – но быстро убедилась, что потуги эти бесполезны. Руки превратились в две непослушные ледышки, а ноги ослабли так, что Маше казалось, что ей на них никогда не подняться. «Если я сейчас уже так нервничаю, то что станет со мной, когда он позвонит в дверь?! На кого я буду похожа, когда он меня увидит!».

Она собрала всю свою немалую, в общем, силу воли и с горем пополам поднялась, держась за стенку. Ремонт в целом,