Оставь надежду - Наталья Александровна Веселова

– Правда… – задумался Вася. – С ума она сбрендила, или как?

– Сбрендила, давно сбрендила… – медленно кивнул Жека, не отрывая взгляда от женской фигуры с поднятыми руками в окне.

Вася покосился на приятеля, увидел глаза, в упор уставившиеся на Сиротку, и почувствовал, что начинает резко трезветь.

– Ээ… ты чего… Пошли давай… Ну ее, – осторожно позвал он, еще по-настоящему

не понимая, что именно так испугало его.

– Не-ет, пришли… – зловеще выдохнул Жека. – Вот теперь никуда не пойду… – и

Вася увидел, как рука его медленно двинулась к правой поле пиджака.

Хлыщ схватил потерявшего, верно, рассудок приятеля, развернул к себе и тихо рявкнул:

– Сдурел?! Это же человек живой! Опомнись, дурак, нажрался, как свинья, теперь дел наделаешь… Сибирь повидать захотелось?!

Одним движением Жека высвободился:

– Это – человек, что ли? – хищно кивнул на окно. – Падаль это, тварь, понял?! Я эту гниду…

– Хорошо, хорошо, – подскочил к нему Вася и стал успокаивающе оглаживать по рукам. – Гнида, гнида, кто спорит… Но только ведь в тюрьму ты из-за нее не хочешь? Из-за гниды? Потому что ведь найдут, Жека… Как раз плюнуть на тебя выйдут…

– За идиота держишь?! – шепотом заорал Жека. – И рад бы, да понимаю… Не-ет… Видишь, плафон у нее над головой? Вот его я и разнесу – вдребезги. А ей – на всю жизнь страшно будет.

– Жека! – протестующее поднял ладони Вася. – Ты не попадешь… Ты голову ей разнесешь, а не плафон… Ты ведь пьян совсем… Смотри сюда… Честно скажи – пьян? – и он опять исподволь повлек друга прочь, тихонько прихватив за локти.

– Хватит гипнотизировать! – легко вырвавшись, с ненавистью процедил Жека. – Пьян, не пьян – какая разница?! Все равно попаду куда хочу! Сколько в тир наш ходил – без толку, что ли!

– Ты же убьешь ее, придурок! – умоляюще простонал Вася. – Не позволю, хоть дерись со мной!

– Дерись? – ухмыльнулся Жека. – На хрена мне пачкаться…

Его рука метнулась к карману, серым комком отлетела тряпка – и Вася отшатнулся…

– В сторону! Или я за себя не отвечаю!!!

«Может… Не отвечает… – сообразил Хлыщ. – Ну, влип…».

Он инстинктивно зажмурился, и в ту же секунду оглушительный звук прокатился по окрестностям. Вася не слышал звона стекла, но, открыв глаза, увидел, что окно Сиротки погасло. Жека стоял неузнаваемый.

– Бежим! – опомнился Хлыщ, хватая подельника за плечо. – Да бежим же, болван! Дай сюда!

По счастью, Жека спохватился, медленно разжал пальцы и кинулся прочь. Задыхаясь, Вася бежал рядом с ним почти плечом к плечу и, как заклинание, шептал на бегу:

– Свет погас – значит, в лампу… Свет погас – значит, в лампу…

6

Внезапный грохот оглушил стоявшую на цыпочках на жиденькой табуретке Машу. Она пошатнулась от неожиданности, взмахнула руками, в один непоправимый миг потеряла равновесие и полетела навзничь вместе со звенящими осколками, успев только понять на лету, что вокруг мгновенно потемнело. Острый угол холодильника пришелся точно в затылок, но боли она не почувствовала – лишь сотряслось в полете все тело. Оно еще не достигло пола, когда Маша увидела ослепительно белый, белей ангельского крыла, свет и молниеносно подумала: «А! Вот как называется моя страна!».

Тело ее аккуратно легло набок в узкий промежуток между холодильником и кухонным столом, ладони сами собой сложились одна к другой, влажные волосы упали на щеку. Если бы она лежала так не на дощатом крашеном полу, а на своей высокой девственной постели, то со стороны могло бы показаться, что девушка безмятежно спит сладким утренним сном и видит безгрешные сны о невиданной блистающей стране с ею самой только что придуманным названием – Светлалия.

7

Эмилия очнулась от резкого скрежещущего звука. Она пришла в себя сразу и поняла, что источник скрежета может быть только один: с другой стороны открывают железные ворота. Она услышала звук мотора, заметила, что солнце взошло на очистившееся от облаков светлое небо, а черная собака по-прежнему лежит перед ней и улыбается. Она действительно улыбалась, эта удивительная собака и, не меняя позы, радостно била толстым хвостом о землю: верно, почуяла хозяина. «Сейчас он придет сюда и меня освободит, – сообразила Эмилия, и сердце ее упало: – В каком виде он меня найдет?!».

Одеревеневшее за ночь тело никак не хотело слушаться, но Эмилия все-таки сумела открыть сумку и извлечь оттуда свое кокетливое зеркальце. Заглянув туда, она отчаянно вскрикнула от ужаса: голова, отразившаяся там, никоим образом не напоминала ее собственную. Все лицо было покрыто черными и цветными разводами смытой вчерашними слезами косметики, шиньон спутался и болтался сбоку на одной уцелевшей шпильке, волосы, зачесанные кверху, слиплись от лака и стояли на голове дыбом в виде острых твердых сталагмитов, а глаза являли собой яркую иллюстрацию к одной из строф самого известного стихотворения Блока… Эмилия окинула отчаянным взглядом и все остальное, на данный момент ей принадлежащее, а именно: изгвазданный в штукатурке, с огромной дырой на поле́ плащ, который теперь побрезговала бы надеть и последняя бомжиха, торчащие из-под него грязные босые ноги с серебристыми ногтями… Закрыв лицо руками, Эмилия застонала, подумав, что ее единственное желание сейчас – одно из самых распространенных: провалиться сквозь землю.

Собака между тем начала от избытка чувств поскуливать, все чаще колотя хвостом, а на другой стороне церковного двора слышались громкие мужские голоса. «Если священник – я умру на месте», – твердо решила Эмилия, поняв, что уверенные шаги неумолимо приближаются к углу церкви с той стороны. Они завернули за угол и замерли позади. Эмилия перестала дышать и закрыла глаза. Кто-то присвистнул, а потом изумленно проговорил басом:

– Гляди, отец дьякон, Ночь поймала кого-то! Фу, Ночь, фу, отпусти его, иди ко мне!

Эмилия услышала, как собака с восторгом вскочила и, повизгивая, заскакала вокруг человека.

– Хорошая псина, хорошая, молодец! – приговаривал тот, очевидно, трепля ее по голове.

Приблизились другие быстрые легкие шаги. Над Эмилией теперь стояли двое.

– Вот смотри, дьякон, женщина, кажется, – доложил первый голос.

– Попробуй, разбери в наше время, – философски заметил дьякон.

– Не вижу повода для шуток! – собрав, по возможности, остатки чувства собственного