Московский вальс - Мария Метлицкая

Алена смотрела на него с тихим ужасом.

– Правда из кошачьих хвостов?

– Что? – не понял Левка.

– Суп из кошачьих хвостов.

Он небрежно махал рукой:

– Ну не из кошачьих, а из собачьих. Какая разница! И еще, детка, – голос начинал отдавать металлом, – ехать за счет женщины? Это ты мне предлагаешь? Нет, миленькая моя. Мы поедем в купейном вагоне и заселимся в лучшую гостиницу. Завтракать, обедать и ужинать будем в ресторане. И ездить на дикий пустынный пляж – на личном, временно арендованном автомобиле с водителем, поняла? Чтобы по-человечески, как нормальные люди. А не как несчастный, замученный бытом совок. А по-другому мне не надо. Да и тебе тоже.

В июле не получилось, а в августе надо было ехать домой…

Пообещал, что поедут в сентябре, в бархатный сезон, когда не будет маленьких детей и орущих мамаш. А будет пристойная, небедная и спокойная публика.

– Ты же у меня иностранка? – усмехался он. – Иностранный, так сказать, гость. Из братской республики. А гостю – все самое лучшее.

Вечером Алена рассказала Маринке, и та со вздохом кивнула:

– Чистая правда, летом юга – это ад.

Тогда немного успокоилась. Только будет ли в сентябре этот самый бархатный сезон, уже сомневалась.

2

Родители встречали в Праге. Увидев своих, Алена поняла, что соскучилась, и они долго не разнимали объятий.

Познакомила своих с Матеем, и мама пригласила его в гости, но он вежливо отказался.

– Кто он? – поинтересовался отец. – Приятный юноша.

– Мой институтский друг.

– Приятный и воспитанный, – подхватила мама. – Что у тебя с ним, роман?

– У меня с ним дружба, – отрезала Алена.

И настроение почему-то испортилось…

Дома, за накрытым столом, немного отошла: мама постаралась – все любимое, все самое-самое. И капустный суп, и пироги с брынзой, и картофельные блины, и жареная утка. Алена наелась так, что стало нехорошо. Ушла отдыхать. Легла на свою кровать и заплакала.

Странные существа женщины. Очень странные…

Она так скучала по дому, по своим, по любимой еде. А теперь до ужаса хотелось обратно в Москву, в их с Маринкой убогую комнату с обвисшими шторами, скрипучими кроватями и вечными сквозняками из старых рассохшихся рам. К надоедливым соседям, постоянному стуку в дверь с просьбами дать соль, сахар, маргарин и муку. Хотелось к сыркам «Дружба», твердым сладковатым бубликам, «Ленинградскому» мороженому. К занесенному снегом Ленинскому – бесконечному, как песня акына, и по Маринкиным словам: идешь, а он все не кончается. Широкий, просторный, и с двух сторон крепкие каменные дома, а в окнах горит теплый домашний свет, и под фонарями, стоящими вдоль проспекта, кружатся снежинки, как летние мошки под лампой на даче… Прекрасен он и весной, в только что распустившейся свежей и яркой зелени, в пышных кустах разноцветной сирени – белой, сиреневой, розовой, фиолетовой… Прекрасен и летом, зеленый, стремительный; хорош и осенью, расцвеченный разноцветными кленами и ясенями, тополями и березками. По нему можно идти бесконечно. Бесконечно и бесцельно, просто так. А можно зайти в магазинчик, в кафе-мороженое, в огромный четырехэтажный универмаг. Посидеть на лавочке и съесть пирожок, хотя он ужасно вредный – Маринка вот не ест. А потом вернуться в родную общагу, уставшей, но очень счастливой. И тут же услышать стук в дверь: «Эй, соседки! Вы дома?» – «Мы дома. Но нет у нас ни сметаны, ни яиц, ничего. И вообще вы достали, все, чао-какао, отвалите».

И еще нестерпимо, до дрожи, захотелось к нему, своему Левке. Впрочем, какой он ее? Он ничей. Он никому не принадлежит, в том числе и ей, Алене Ковачовой – чехословацкой студентке из города Братислава, хорошей воспитанной девочке из приличной семьи, отличнице и будущему химику. Не принадлежит, не надейся.

Конечно, родители пытались ее развлекать: театр, цирк, ресторан, поездки к родне и знакомым. Но Алене ничего не хотелось, совсем ничего. Лежать бы вот так, лицом к стене, с закрытыми глазами, и ничего не слышать.

Но делала вид. Она всегда делала вид. Сейчас – чтобы не расстраивать своих. Они и так о чем-то догадывались.

– Тебе там плохо? – спросила мама, зайдя перед сном к ней в комнату. – Тебя обижают?

– Мам, ты о чем? – засмеялась Алена. – Кто может меня обижать?

– Значит, одиноко, – вздохнула мама. – А я ведь была против… Алона, доченька! Давай ты останешься дома? Давай туда не вернешься? Я вижу, я чувствую, что тебе там плохо! Я мать, меня не обманешь… А с документами и переводом мы все решим. Жить будешь дома, с нами, учиться среди своих, и тебя всегда будет ждать горячий ужин! И ни о чем не придется беспокоиться, мы будем рядом и сможем тебя защитить!

– От кого, мама? – усмехнулась Алона. – Повторяю: меня там не обижают! И вообще, к иностранцам относятся с большим уважением, а уж студентов из социалистических стран считают просто своими!

Она покачала головой:

– Нет, мамочка, никакого перевода не будет. Мне нравится их система образования, и преподаватели там действительно сильные, и программа хорошая, и с ребятами я дружу. А скоро практика, мама! Мы поедем в такие места, куда иначе я никогда бы не попала! Сибирь, места добычи, заводы по переработке… Даль ужасная, но это же здорово, когда еще я смогу увидеть Сибирь, ее природу? Говорят, там и люди другие. А Москва, мам? Она же прекрасна! Я влюблена в нее, правда. А какие театры, какие концертные залы, а выставки, мам! А Грановитая палата? Мамочка, там такие сокровища! А Ленинград? Эрмитаж, Русский? Нигде нет таких шедевров, нигде!

– На черта тебе эта Сибирь, – проворчала мама. – Там такие морозы! Люди другие… А тебе они зачем?.. Заворожила тебя эта Москва! Еще захочешь там остаться!

И внимательно посмотрела на дочь.

Алена молчала. Она бы осталась. Только ей не предлагали.

– Так я и знала, – всплеснула руками мама. – Так я и знала! И все этот баран, твой папаша! Ты там влюбилась, девочка? Скажи честно: у тебя кто-то есть?

Как же Алена ненавидела ложь, как не любила врать! Но сейчас это было необходимо.

– Мам! – рассмеялась она. – Какое там влюбилась! У меня и времени нет на такую ерунду!

– Ты говоришь правду? – нахмурилась мама и тут же выдохнула: Алена кивнула.

И пани Ковачова успокоилась. Ее старшая дочь никогда не лгала. Младшая, Данка, была еще той вруньей, а старшая всегда была честной и серьезной. Ее потому-то и отпустили.

Нет, ее Алона не станет врать – да и зачем? Что страшного, если б