Кошки не ходят на работу - Стейси Ю

столько веснушек, что это выглядело ненормально. Иногда его мама приносила нам изысканные лакомства вроде бискотти или мадленок, а Сэм прятался за материными ногами и махал мне оттуда. Я относилась к новичку с подозрением, поскольку я ко всем относилась с подозрением, к тому же глаза у него были слишком близко посажены. Сэм стал моим первым другом.

Скоро он заменил мне маму в полуденных развлечениях в саду. Сэм всегда сдувал пыльцу со стульев, прежде чем я успевала размазать ее по щекам. Иногда мы делали из пыльцы волшебную пыль, смешивая ее с сухими розовыми лепестками. В то время мама стала непредсказуемой и даже злой. Стоило оставить волшебную пыль на ночь, и утром я находила ее в мусорном ведре. Маме против воли пришлось подружиться с матерью Сэма, Элоизой. Элоиза дарила мне много вещей. На Рождество она преподнесла розовый пуховик размера на два больше нужного. Мама прищурилась, разглядывая его, и я поняла, что вещь дорогая. Примерив пуховик, я заметалась между восторгом и смущением и поскорее сняла. Потом снова надела перед зеркалом и не узнала отражение, смотревшее на меня: чужая девочка в чужой куртке, выглядевшая старше, чем я когда-либо стану. И мне стало ясно, что теперь так и будет и я начну понемногу терять собственное лицо.

Зимой мы с мамой ходили дома в куртках: зачем тратить деньги на отопление, если не так уж и холодно. Пуховик, подаренный Элоизой, был теплее моей остальной одежды, но я не надевала его, берегла и хранила в глубине шкафа, даже не отрезав бирки. Деревья тогда сбросили листья буквально за несколько дней, причем совершенно незаметно: каждый раз, когда я смотрела на них, они стояли по стойке смирно, не шелохнувшись. Мне очень нравилась эта привычка деревьев плакать, только когда никто не видит.

Через несколько месяцев Элоиза и Сэм уехали. Я спросила маму, грустно ли ей. «Я рада за них, – ответила она. – Кому здесь понравится?» Мне оставалось лишь рыдать в своей комнате за закрытой дверью, спрятавшись под подушку. Наступило и прошло следующее лето с ожидаемой жарой и знакомой песней сверчков. В тот год грозы подзадержались, но потом все-таки пришли, и я снова спала под стук дождя. Однажды, пока мамы не было дома, я наконец попыталась открыть окно над ее кроватью, но обнаружила, что оно не просто закрыто, а заколочено и закрашено по периметру.

Все мое детство мы с мамой были очень близки, но потом, вопреки нашему общему желанию, я выросла. Казалось, это произошло за одну ночь: в тишине трещина в мозгу увеличилась еще на миллиметр, и я уже больше не тянулась за маминым розовым пальцем. Я перешла в старшую школу, хорошо училась и мало рисовала. У меня появились друзья. Но и по отношению к ним у меня возникало чувство, что они знают нечто такое, чего не знаю я, как когда-то со сверчками.

В тридцать семь лет мама начала откровенно говорить о своей матери, которая была в том же возрасте, когда сбежала. В мамином голосе, раньше таком колючем, появилась тоска. «Я не виню ее, – говорила она, – кому охота застрять в таком месте». Или: «Я раньше думала, что тридцать семь – это такая старость, что уже ничего не хочется. Но хочется еще столько всего».

Быть молодой? Особенной? Талантливой? Мама словно не видела, что она такая и есть. Будь я ребенком, забралась бы в один из огромных шкафов, чтобы ее рассмешить. Или измазала бы лицо ее помадой, и мама начала бы кричать, но потом все равно обняла бы меня, оставляя у себя на щеках следы помады. Но я больше не была ребенком, и даже мама перевалила за возраст собственной матери.

Следующее лето отличалось от предыдущих. Стало тихо, словно однажды ночью все сверчки решили переселиться в другое место. В университете случилась серия небольших пожаров, из-за чего лабораторию пришлось закрыть на целый месяц. Мама совсем потеряла покой. Она надолго исчезала и проводила целые дни за рулем, разъезжая по соседним городам. Я выросла на пять сантиметров, и мне требовались новые джинсы. Но это было неважно. Главное событие случилось в один майский вторник, в самый обычный теплый день.

У меня начались болезненные месячные. Во время большой перемены одноклассница повезла меня домой. Содержимое желудка болталось в такт музыке, и я опустила стекло на тот случай, если меня стошнит.

Дверь в дом я открыла сама, внутри было тихо. Лишь наверху раздавалось поскрипывание – привычный звук маминых неровных шагов.

Мама нашлась в моей комнате перед зеркалом. На полу валялась куча одежды, которую я не носила уже несколько лет. Меня мама не заметила. На бедрах у нее висела моя юбка из форменного комплекта средней школы. Мамина маленькая грудь свободно уместилась в моем старом спортивном топе. Когда-то топ был белым, но со временем посерел, и на лямке темнело пятно. Тут мама заметила мое отражение в зеркале, и мы уставились друг на друга. «Моя одежда теперь мне велика», – наконец сказала она. Я вышла, чтобы мама могла одеться, а потом спешно рассовала вещи по местами, сосредоточившись на этой задаче и отчаянно стараясь выкинуть из головы недавнюю сцену, поскольку ужаснулась охватившему меня чувству, с одной стороны абсолютно новому, с другой – убийственно знакомому. Оно годами жило у меня внутри, дожидаясь, когда его назовут. Жалость. Как ни больно признавать, но мне было жаль маму.

Потом я долго искала свой старый топ, ползая на коленях, но никак не могла найти. Хотелось постирать его, избавиться от уродливого пятна, невесть откуда взявшегося, которое в воображении постепенно становилось все темнее и темнее, пока не превратилось в черную кляксу, похожую на зрачок и абсолютно несмываемую. В ту ночь я уснула с мерцающей, как лазер, точкой в мозгу. Когда я утром открыла глаза, точка неизменно появлялась в поле зрения, пронзала иглами откуда-то сбоку, проделывала зеленые дыры в закрытых веках. В следующие дни эта точка, будто признак инфекции, то появлялась у меня на запястье, то сползала по маминой щеке или по трещине в стенке душа. Я снова и снова искала свой топ, пока в какой-то момент не заставила себя остановиться и забыть случившееся.

И я не вспоминала о том случае до прошлого визита домой, когда мамина тоска расползлась по мне, как плесень по остаткам еды. После нашей ссоры в последний вечер я вышла в сад и не увидела там ни птиц, ни роз. Стулья покрывал такой толстый слой пыльцы, что было не разобрать их изначальный цвет. Я осторожно дунула, пыльца медленно разлетелась, и вдруг образ Сэма, сдувающего пыльцу,