Кошки не ходят на работу - Стейси Ю

Сразу после потери отца мама перебралась из дома своего детства в жилище, которое оплатил мужчина, лишивший ее матери. А в следующем месяце узнала, что беременна.

Мама рассказала мне эту историю лишь однажды. Я часто гадала, каким был любовник бабушки. Богат ли он или просто щедр, хорошие у них дети или избалованные. И почему он выбрал красные обои.

Дом был красный целиком, от кирпича снаружи до скатерти на кухне, и мама ненавидела его. Она завешивала обои рисунками, календарями и афишами старых фильмов. Самую красивую, черно-белую афишу «Касабланки» размером с ветровое стекло автомобиля, мама повесила напротив обеденного стола. Во время еды я встречала дерзкий взгляд Хамфри Богарта, зажавшего в руке пистолет. «Видишь, – с серьезным видом говорила мама, – он хочет, чтобы ты съела овощи». Я даже побаивалась приглашать кого-то домой.

Билл обожал «Касабланку». Он вообще был фанатом кино, с помощью которого оттачивал английский. Особенно деду нравились старые голливудские фильмы, и потому отдельные слова он произносил с трансатлантическим акцентом[12]. Мама говорила на английском чисто, если не считать особо выраженного «т» в середине слов[13]. Эту привычку она позаимствовала у отца, а он, в свою очередь, у голливудских актеров. Например, «авТТобус», не «автобус». «ПяТТнадцать» – номер нашего дома. «КоТТенок» – так она называла меня, ведь я не должна была вырасти.

После смерти Билл оставил довольно скромную сумму, на которую мама рассчитывала поднять меня на ноги. Она продолжала работать в лаборатории, но не только ради жалованья. Иногда она брала меня с собой, и я стояла перед табличкой с именем Билла, напрягая каждый мускул тела. Я силилась почувствовать что-то значительное, вроде духа деда, проникающего мне в мозг и рассказывающего секреты о маме. Приди ко мне, дедушка Билл, мысленно шептала я. Я знаю о тебе всё: как ты произносил числа, что общего у тебя с долларом. Хочешь узнать что-нибудь обо мне?

Эти заклинания постоянно напоминали мне, что я не умею говорить на мандаринском. Я решила, что в загробной жизни призрак вряд ли станет пользоваться неродным языком, поэтому в конце концов совсем перестала смотреть на табличку, боясь, что однажды дед заговорит со мной, а я его не пойму.

О своем отце я знала только одно: он тоже был американцем китайского происхождения. Мама познакомилась с ним в художественной школе незадолго до смерти Билла. В то время этот молодой человек встречался с другой девушкой – белой и к тому же из влиятельной семьи. Мама надеялась на продолжение общения после того, как она бросила школу, но мой отец не проявился, и она больше с ним ни разу не виделась.

Меня бесило, что внешне я не похожа на маму. У нее сохранилось лишь несколько старых фотографий, которые я с одержимостью изучала. Для меня стало разочарованием, что у мамы всегда были большие глаза с нависшими веками: раньше я думала, что она приобрела эту черту с возрастом. У меня же веки были обычные, а прямые ресницы смотрели вниз. Мама говорила, что мои узкие глаза указывают на склонность к подозрительности. Между глазами у меня высился мостик прямого носа, мамин же нос был плоским, как маленькая меренга. Она считала мой нос европейским, и я месяцами плющила его о подушку, задерживая дыхание и считая до пятидесяти.

Мама твердила, что все равно бросила бы художественную школу, даже если Билл не заболел бы. «Мне не хватало таланта», – уверяла она, словно забывая, что ей пришлось ухаживать за умирающим отцом или что она была одной из немногих небелых учениц. По ее словам, мама ненавидела учебу, поскольку оказалась полнейшей посредственностью. Она могла воссоздать картину до мельчайшей детали, но не могла нарисовать ничего своего – или даже не пыталась.

«К тому же, – добавляла она, – не пойди я в лабораторию, табличку с именем Билла сняли бы к концу года».

Когда мама рисовала, она настолько концентрировалась, что забывала про себя, не ела и не пила целыми вечерами. Наши стены украшали ее интерпретации великих картин: лицо «Моны Лизы» различных размеров, «Девушка с жемчужной сережкой», от которой осталась лишь сережка. Я училась рисовать, копируя мамины копии. Все мои рисунки она хранила в своей комнате в верхнем ящике старого комода.

Впервые увидев «Девушку с жемчужной сережкой» целиком, я испытала одновременно радость и панику. Ухо было мне так же знакомо, как мамин запах, а вот лицо, выраставшее из него, было чужим. Казалось, меня предали. Это ощущение преследовало меня и дальше, когда реальность, словно стремительная машина, то и дело обгоняла меня. К примеру, я открыла для себя, что у «Моны Лизы» есть руки, а под небом «Звездной ночи» раскинулся целый город. Вероятность столкнуться с другими оригиналами пугала меня: каждый из них вызывал ощущение непропорциональности, словно мой мир резали на части, и единственно реальными для меня оставались мамины рисунки.

Пока я была ребенком, мама очень меня любила. Я это чувствовала. Летом, в наше любимое время года, мы отсчитывали недели и месяцы по заказам на краски. Даже если стояла жаркая погода, настоящее лето не наступало до тех пор, пока мама не собирала в конский хвост свои длинные волосы. С убранными волосами она выглядела еще моложе, и незнакомцы часто принимали ее за мою сестру. Каждый раз в первую ночь конского хвоста сверчки собирались под окнами и пели так громко, что мы не могли уснуть. Лежа в маминой кровати и слушая их стрекот, я задавалась вопросом, откуда они знают то, чего не знаю я. Потом в небе грохотал гром, и сверчки затихали. Мне нравилось, как дождь стучит в окно прямо над маминой кроватью, громко и настойчиво, будто костяшками пальцев. Так и подмывало распахнуть окна, но мокнуть не хотелось. Иногда я мечтала о большей свободе, но в кровати у мамы было тепло, а во сне мы держались за руки, и это всегда пересиливало.

Мама работала даже по выходным, но летом часто оставалась дома, чтобы побыть со мной. В саду у нас стояли два белых пластиковых стула, неизменно присыпанные пыльцой, которую я размазывала по лицу, пока не начинала чихать. Мне нравилось, как тело напрягается, в носу появляется непреодолимый зуд и наконец случается взрыв. Легкие начинали судорожно хватать воздух, и я старалась задержать чих как можно дольше, пока он не выстреливал через нос, распугивая птиц.

Однажды летом в разгар моего детства, в тот год, когда мама впервые перестала есть, а я научилась плавать, у нас появился сосед по имени Сэм. Он приехал из Калифорнии, и у него было