Кошки не ходят на работу - Стейси Ю

Джеймс был готов к выходу лишь через час, спустившись в кухню в толстовке и спортивных штанах. Обычно он надевал или одно, или другое, никогда вместе, и непривычный наряд придавал ему странную беззащитность. Меня слегка встревожило, насколько непривлекательным показался мне Джеймс.

В город мы шли молча. Неужели действительно так необходимо общаться с друзьями своего парня? Я не расстроилась бы, если бы Джеймс отказался встречаться с Лу. Но мы с Лу не были настолько близки, как они с Изабель. Кроме мамы, Джеймс был единственным по-настоящему важным для меня человеком. Ради смеха я иногда представляла, как Джеймс знакомится с самим собой в роли моего парня. Его бы порадовало, что кто-то относится ко мне так же хорошо, как и он.

– Конечно, тебе важно общаться с моими друзьями, – заявил он, словно выдавал непреложную истину. – И я тоже хотел бы поближе узнать Лу.

– Вот как.

– Иногда мне кажется, что ты намерена держать наши отношения в секрете, – пожаловался он. – Но я-то этого не хочу. Однажды, когда вы помиритесь, я надеюсь познакомиться и с твоей мамой.

Я представила Джеймса в доме своего детства, в окружении красных стен. Джеймса с его громким смехом и длинными конечностями. С его искренностью в выражении эмоций и умением не замечать неловких ситуаций.

Он наливал бы себе воду из-под крана, не зная, что там ее нельзя пить, уселся бы на краешек дивана, не подозревая о слабых пружинах. Образ получался очень странный, как на сюрреалистической картине, где у человека яблоко вместо лица. Только у Джеймса было бы собственное лицо, а яблоком предстал бы наш красный дом, кишащий червями, которые во всех формах и обличьях обитали в нас с мамой. Они заползали бы внутрь через рот, пока Джеймс спит, и звали бы остальных: «Смотрите, новые кишки!» – и устраивали себе дом в этих великолепных кишках.

– Было бы чудесно, если бы она приехала, – сказал Джеймс.

– Куда? В Нью-Йорк?

– Ну да. Ты провела четыре года в этом городе. Разве твоей маме неинтересно посмотреть?

– Не особо. – Образ мамы в Нью-Йорке выглядел так же странно, как и образ Джеймса в нашем доме. – Она не любит толпу и грязные места.

– Справедливо, – признал Джеймс. – Может, тогда сюда. Хольм больше подойдет ей по ритму.

Я представила маму в коттедже Джеймса. Как она рассматривает расписанные вручную тарелки. Встречается с семейством Хартли. Плавает в море. А умеет моя мама плавать? Меня напугало, что я не знаю ответа.

– Она не умеет плавать, – заявила я и сразу поняла, что так и есть.

– Ты тоже думала, что не умеешь плавать.

– Она стесняется, – сказала я. И теперь действительно говорила правду: именно по этой причине мама никогда не ходила в школу на родительские собрания и в принципе не встречалась с родителями моих одноклассников. Бо́льшую часть времени она проводила с практикантами в библиотеке. – А еще мама ненавидит кафе и рестораны.

– Тоже мне проблема, – отмахнулся Джеймс. – Необязательно туда ходить.

Я рассмеялась. Он с удивлением покосился на меня, и я поняла, что он не шутит.

– Джеймс, – сказала я, – больше всего на свете ты любишь ходить по ресторанам.

Дальше мы шли молча. Джеймс привел нас в магазин товаров для творчества «У Лидии», название которого было написано шрифтом с завитушками. Когда-то я работала в магазине косметики, и лучше всего у нас продавались бомбочки для ванн с ароматом кексов. Запах внутри магазина «У Лидии» напомнил мне о тех бомбочках.

– Я обязательно хотел привести тебя сюда, прежде чем уеду, – поделился Джеймс. – Мама знает владелицу, поэтому у нас хорошие скидки на весь товар. Думаю, тебе должно здесь понравиться.

Я пробежала пальцами по моткам плюшевых ниток. Одна пряжа была особенно мягкой, как маленькие складочки у основания ушей Силвер.

– Тебе нужно что-нибудь? Краски, холсты, кисти.

– Ты же знаешь, я больше не рисую.

– У тебя просто творческий кризис. Если бы я умел рисовать, как ты… – Он замолчал.

– Ты бы справился с кризисом?

– Нет. Я хотел сказать другое: если бы я умел рисовать, как ты, я бы целыми днями только этим и занимался. Вот и всё.

Я легко отмахнулась:

– Джеймс, ты и так можешь рисовать целыми днями. Мама иногда так делала. Но это не работа.

– Я видел картины твоей мамы. Она обязательно продала бы их, если бы захотела. На ее произведения нашлась бы куча покупателей.

Рассуждения о маме были еще хуже разговора о том, сколько можно заработать на продаже картин.

– Хорошо, – сдалась я. – Возьму краски.

– Вот. – Он выбрал набор откуда-то из середины. – Вроде выглядят прилично.

– Они стоят восемьдесят девять долларов.

– А сколько они обычно стоят?

– Не знаю, но не так много.

– Думаешь, Лидия нас обирает? Может, позвонить куда следует? – Последний вопрос он произнес с праведным гневом. Вечно я забываю, насколько он чувствительный. Достаточно вспомнить ту первую ночь в моей кровати, когда он признался, как переживал, что мама опять заболеет, если он будет редко звонить.

– Джеймс, все нормально, – поморщилась я. – Просто купи краски.

– Ладно. Точно все хорошо?

Что же не так? Вроде бы ничего такого. Но, если задуматься, всплывают некоторые проблемы. Джеймс, который собирается уехать и оставить меня одну. Странные взгляды жителей Хольма. Звонок Лу с вестью о том, что у меня больше нет жилья в Нью-Йорке. Теперь придется вернуться к маме? Уж слишком жестоко, даже если бы мы с ней разговаривали. Мамин голос так и звучал у меня в голове: «Ты обращаешься ко мне только в крайнем случае». Но еще неизвестно, что обидит ее больше: если я обращусь к ней в крайнем случае или если не обращусь вовсе.

Оставался только один вариант, и сейчас этот самый вариант покупал мне безумно дорогие краски, которыми я не собиралась пользоваться. Я могла бы настоять, что не буду рисовать, но он все равно купил бы краски в надежде, что буду. То ли он слишком любит меня, то ли его не интересует мое мнение. Вот вам и еще одна проблема.

Джеймс повернулся ко мне с красками в руках, и у меня появилось ощущение, что все уже предопределено. Изменить жизнь оказалось не так просто, как я думала раньше. Четыре года назад я прижималась щекой к незнакомой подушке в первую ночь в Нью-Йорке, остро осознавая, что провела целый день без мамы – дольше, чем когда-либо в своей жизни. Четыре года спустя я по-прежнему оставалась растерянной девочкой, никем, человеком, который не умеет ни строить отношения, ни жить один.

– Мне просто грустно, что ты уезжаешь, – наконец сказала я.

Джеймс улыбнулся.

– Можно я все же куплю тебе краски? – попросил он. – Дай мне шанс извиниться за похмелье в наш последний день в отпуске.

– Прощен, – объявила я. – Благодарю.

Он пошел платить, а я задержалась в другом конце магазина. Обрывки разговора Джеймса с кассиром пробивались сквозь играющую в зале музыку. Я уже