Кошки не ходят на работу - Стейси Ю

я знала, что маме плохо, поскольку она совсем перестала рисовать. Новость о том, что я тоже бросила рисование, ненадолго ее обрадовала. Мама обняла меня, и я почувствовала каждую ее косточку. Меня огорчало, что мама несчастна, но расставание сделало ее чужой, поэтому я отшатнулась, сразу вспомнив, почему хотела уехать.* * *

Мама не расспрашивала ни об университете, ни о желании его бросить. Каждый раз, когда разговор зависал, она сворачивала на воспоминания о моем детстве. «Помнишь, – говорила она, – я заплетала тебе косу, а ты сидела не шелохнувшись, даже если где-то чесалось?» Или: «Помнишь, мы обычно спали вместе и ты отказывалась закрывать глаза, пока я не закрою?» Конечно, я помнила. Мы говорили об этом множество раз. Но она продолжала спрашивать, пока я не скажу «да». Лишь тогда в глазах у нее появлялось облегчение, словно предмет, который она силилась поймать, наконец оказался в руках.

Спустя две недели я была по горло сыта рассказами о детстве и страдала пуще прежнего. Словно медленно гнила заживо, как фрукт, который упал с дерева в заброшенном саду и ждет, когда его поглотит земля. Когда я начала говорить об учебе и о жизни Нью-Йорке, мама сразу замкнулась.

– Раньше тебя не интересовали такие вещи, – пожала она плечами.

– Они и сейчас меня не интересуют, – подтвердила я, – но это часть моей жизни.

– Твоей жизни? – Она рассмеялась; кончик языка цеплялся за два передних зуба, реплика получилась резкой и жесткой. Стало совестно, что меня заботит собственная жизнь, и я поняла, что уже не смогу всерьез подумать о будущем без примеси холодного липкого стыда. – А разве я не часть твоей жизни?

Мама выглядела маленькой, кулачки крепко сжались, как у ребенка. Я представила свои руки на ее усохших плечах, и на мгновение мне захотелось толкнуть ее. Маму было не узнать, словно кто-то среди ночи заменил ее дешевой копией. Когда она подняла руку, чтобы вытереть нос, кофта сползла с правого плеча, и показалась лямка спортивного топа. Я узнала его: когда-то он принадлежал мне.

– Нет, – сказала я. – Ты – нет.

Увидев, как я упаковываю вещи, мама разрыдалась. Но у меня не было сил смотреть, в кого она превратилась за время моего отсутствия, если не сказать пренебрежения ею. Мама меня пугала.

– Не понимаю, – пожаловалась она. – Ты так несчастна там.

– Здесь я еще несчастнее, – без колебаний отрезала я.

Пришлось залезть в свои сбережения, чтобы купить обратный билет. В утро моего вылета мама уже ждала меня в машине. По дороге мы около часа провели в полном молчании. В самолете я прокручивала наш последний разговор и собственные слова, прозвучавшие как выстрел: ты – не часть моей жизни. Когда мы приземлились в Нью-Йорке, я плакала, но не из-за того, что сожалела о сказанном, а из-за того, что говорила правду.

Джеймсу я передавала эту историю безо всяких эмоций, словно чужие воспоминания. Где-то в середине рассказа брови у него поползли вверх. Очевидно, он не понимал ни меня, ни мою маму.

– Ясно, – сказал он.

– Ясно? – повторила я.

– Значит, ты просто вернулась в университет и вы больше не разговаривали?

– Я ей заявила, что она перестала быть частью моей жизни. И больше с ней не общалась.

– Так и она с тобой не общалась, – напомнил Джеймс. – Даже не взяла трубку, когда ты звонила.

– Ладно, хватит об этом. – Я и так предала маму, а он даже не понял. Если Джеймс не видит, что я несу ответственность за мамино счастье, дальше объяснять бесполезно. Он всегда будет сравнивать мою маму со своей, с которой, как мне представлялось, у него душевные, но простые отношения, смягченные разнополостью, подкрепленные богатством, основанные на двух отдельных сторонах их двух отдельных жизней. К тому же он белый, а белые в итоге сдают родителей в дом престарелых. В наших отношениях с матерью была лишь одна сторона: мамина. Она нуждалась во мне, и я была обязана ей всем.

У меня кружилась голова, я чувствовала себя слишком маленькой для своего тела. Джеймс умел справляться с эмоциями, не сжимая кулаков, я же могла только раздуть чувства до невероятных размеров, а потом превратить в ничто. Он поцеловал мой кулак и тихо сказал:

– Ты хороший человек. И заслуживаешь счастья.

Я накрыла ладонью его руку, чтобы он думал, будто я поверила.

Глава 9

Тем вечером Джеймс предложил мне сходить выпить вместе с Изабель. Мы с Силвер играли в догонялки, и ему пришлось повысить голос, чтобы привлечь мое внимание.

– Пойдешь? Она как раз бронирует столик.

Силвер бросила мокрую от слюны игрушку и прыгнула ко мне на колени.

– Хорошая девочка, – похвалила я.

Она открыла рот, словно говоря: «Не поддавайся».

– Пожалуй, нет. – Я подняла плюшевую мышку и вытерла пальцы о джинсы. – Думаю, мне лучше остаться.

– Дома?

– Ну, я ведь уже ходила в город, как ты и хотел.

Кажется, Джеймсу надоели препирательства, но он решил не ссориться после моих недавних откровений.

– Рано или поздно Силвер тебе надоест. Изабель – мой хороший друг. С ней весело, и ты ей действительно нравишься. Если хочешь, оставайся, но тебе же хуже.

Мысль о том, что я буду сидеть за одним столом с Изабель, пытаться сформулировать фразу и при этом смотреть на ее безупречную кожу, внушала ужас. Придется слишком много думать о том, каково быть ею: произносить слова, которые ей нравятся, и красить губы помадой, которую она покупает. Придется сопротивляться желанию узнать название ее духов и спросить, кого она больше любит, мать или отца. Если мать, мне было бы жаль Изабель, а если отца, я пожалела бы миссис Хартли.

– Будет классно, – заверил Джеймс. – Перестань зацикливаться.

– Но я не зацикливаюсь.

– Ладно.

– Зачем тогда уговаривать: просто скажи, что я должна пойти. Это ведь нужно тебе, а не мне.

Силвер носом подтолкнула мышку мне на колени. У меня появилось желание хорошенько стиснуть кошку, чтобы глаза на лоб полезли. Сделай же что-нибудь, мысленно молила я ее, срыгни или еще что. Но она ничего не делала.

– Это не ради меня, – возразил Джеймс. Я испытала облегчение. Попроси он пойти ради него, я бы, может, тоже отказалась, но чувствовала бы себя виноватой. – Вы подружитесь. Ты ей нравишься.

– Почему ты так настойчиво повторяешь, что я ей нравлюсь? – Я плюхнула Силвер себе на колени и стала гладить по всей длине, крепко прижимая ладонь к телу. Глаза у кошки сузились в раскосые треугольники, шерсть распрямилась и заблестела. Силвер очень любила, когда ее так гладят. – Мне все равно, нравлюсь я Изабель или нет, – продолжила я. – Это тебя волнует, как к тебе относятся. Ты вечно стараешься всем понравиться и считаешь, что и остальные должны вести себя так же.

– Кошке больно, – встревожился Джеймс.

– Мы занимаемся этим каждое утро, – возразила я. – Будь ей больно, она бы давно ушла.

– Прекрати. – Он повысил голос. –