Кошки не ходят на работу - Стейси Ю

– Конечно, сходи погуляй, – сказала я.

– Но я хочу пойти с тобой, – возразил он. – Хочу провести день вместе, перед тем как уеду в Нью-Йорк.

Уже прошло столько времени? У моего бедра похрапывала Силвер.

– А она может пойти с нами?

– Ну нет, – покачал головой Джеймс. – Это же город.

– Думаешь, он ей не понравится?

– Кэти, что ты несешь? – Подозреваю, он только и ждал, чтобы начать этот разговор. – Ей не может понравиться город. Она же просто кошка.

Я зарылась лицом в мех Силвер. Если я засну, Джеймс не станет меня никуда тащить.

– Давай, – потребовал он. Силвер жалобно мяукнула, и мне в глаза ударил свет. Джеймс крепко держал извивающееся тело кошки. – Я не собираюсь вечно тут торчать.

Я вспомнила день рождения в грузинском ресторане, гадая, удастся ли мне вернуть восторг оттого, что Джеймс впустил меня в свою жизнь.

– Ладно, – согласилась я.

Он улыбнулся. А вот и проблеск того чувства, проблеск радости, которую я смогу разделить, если чуть-чуть потерпеть. Мне стало легче. Джеймс хороший, и он делает меня счастливой.

Местная художественная галерея недавно открылась после ремонта. Для посетителей младше двадцати пяти вход был бесплатным, но я не взяла паспорт, и Джеймс купил билеты нам обоим. Оставалось только надеяться, что Силвер не почувствует себя одиноко, хотя я предупредила ее, что мы уходим.

Скромное, но элегантное помещение галереи заливал свет. Каблуки стучали по деревянному полу.

– Смотри: Тереза Тамаки-Смит. – Джеймс показал на большую бронзовую скульптуру в центре зала. – Местная художница.

Я смотрела на скульптуру, моргая. Перевернутая коническая пирамида изображала собой рыбу. Рыба балансировала на тонком хвостовом плавнике, а кверху тело расширялось, переходя в чудовищных размеров голову, которая уставилась в потолок, разинув огромный рот в виде буквы «О». Скульптура была невероятно уродливой, и от нее веяло тотальной обреченностью.

Джеймс повернулся ко мне, потому что я заплакала.

– Что с тобой?

Я протянула руку в порыве погладить рыбу, но Джеймс остановил меня и мягко предупредил:

– Так нельзя.

Тогда я развернулась и ринулась прочь из зала, а Джеймс бросился следом.

– Что случилось? – спросил он. – Ты расстроилась из-за рыбы?

– Она ужасна.

– Очень внятно передает страдание, правда? – подхватил Джеймс. – Даже слишком.

Я вытерла щеки и покачала головой. Мне было непонятно, как расстройство может служить правильной реакцией на произведение искусства.

– Не понимаю.

– Смотри, она же страдает. И сама себя убивает, пытаясь сделать вдох.

Я чувствовала себя оскверненной. Морда рыбы настойчиво всплывала в голове. Я даже слышала, как она дышит, и хриплое «хр-х-х-х» наполняло меня отвращением.

– Зачем производить на свет существо, обреченное страдать?

– Может, в следующей инсталляции художница выпустит рыбу в море? – предположил Джеймс.

– Не говори глупостей, – оборвала его я, но Джеймс шикнул на меня. Я и сама заметила, что голос у меня стал резким. – Это не искусство, – заявила я. – Это насилие.

В другом конце зала несколько голов обернулись к нам. Гнев придал мне уверенности, и я решительно двинулась в противоположную сторону. Мне толком не удавалось определить источник своего раздражения, но чувство было убедительное и мощное.

– Хочешь пойти в другой зал? – предложил Джеймс у меня за спиной. – Не молчи.

Я не могла объяснить, что чувствую. Часть меня жаждала вновь посмотреть на рыбу, в то время как другая часть настойчиво пыталась заглушить это желание: знакомое ощущение, почти физическое, которое заставляло меня снова и снова трясти головой, пытаясь вытрясти из нее привычное чувство вины, возникающее при мысли о матери.

– Кэти, – позвал Джеймс и положил ладонь мне на плечо. – Хочешь уйти?

На улице мы нашли скамейку. Порывы ветра доносили запах от ближайшего мусорного бака, едкий и рыбный. На секунду над отверстием бака мне примерещилась облизывающаяся Силвер. Я моргнула. Ее мордочка исчезла.

– Прости, – извинилась я. – Можем вернуться в галерею.

– Это совсем не обязательно, – успокоил меня Джеймс. – Тебе же не понравилось.

– Со мной сложно.

– Пожалуй. – Он посмотрел в сторону. – Тебя что-то гложет.

Я ощутила под бедром камешек и смахнула его со скамейки.

– Да вроде бы нет.

– И все же мне кажется, будто я что-то упускаю. Может, твои чувства ко мне изменились?

От удивления я резко вскинула голову. Разве не очевидно, насколько я в нем нуждаюсь? Джеймс заметил мое молчание и спас от необходимости заполнять паузу.

– Мне кажется, ты отдалилась, – признался он.

– Ясно, – произнесла я и осеклась, снова подумав о рыбе. – Дело не в тебе. Кажется, я скучаю по маме.

– А-а, – протянул Джеймс. – Вы так и не поговорили?

– Я пыталась ей позвонить. Она не взяла трубку.

– Когда это было?

– Пару дней назад.

– Ох, Кэти, – вздохнул Джеймс и, обняв меня за шею, притянул мою голову себе на плечо. Несколько минут он нежно гладил меня по волосам, а потом тихо попросил: – Может, все-таки расскажешь, что у вас с ней случилось?

Он спрашивал уже не первый раз, но теперь все было по-другому. Я видела, что Джеймс готов к отказу. Если бы я снова не ответила, он не стал бы допытываться.

Мне вспомнилось, как мама переживала, узнав, что я обсуждала ее со школьным психологом. Так нельзя, твердила она, ты будто нож мне в спину всадила. Еще я подумала о гудках в телефоне: восемь штук, пока не включится голосовая почта. Обычно мама отвечала максимум после двух. Теперь тот нож прошел сквозь нас обеих.

И все же я против воли стала рассказывать о последнем курсе университета. Как я собиралась бросить учебу или хотя бы взять академический отпуск. Училась я плохо, не было ни друзей, ни планов. Даже Лу советовала мне ненадолго съездить домой.

От воспоминаний о том семестре у меня вспотели ладони. Я даже физически ощутила беспросветность сырого сентября, когда весь город превратился в мокрую тарелку с кишащими на ней бактериями. Меня приводили в ярость мелочи, которые раньше совсем не волновали: удар металлического турникета по животу из-за того, что не сработал проездной в метро, листовка с призывом обрести Бога, невесть как попавшая в сумку. У меня развилась странная неспособность слышать людей: их речь не обрабатывалась мозгом. Я завидовала сокурсникам, с прилежанием и легкостью относившимся к испытаниям, с которыми я и не надеялась справиться: стажировки, дипломные работы, выпускные экзамены. Эта зависть превращалась в ярость, когда студенты сыпали банальностями, хотя было еще хуже, если они выдавали умные и достойные внимания мысли. Я видела, что другие обладают врожденным стремлением совершить что-нибудь значительное, такое, что уведет их как можно дальше от того места, откуда они пришли. Но постепенно поняла, что мне самой будет хорошо только дома.

Когда я в запале заявила маме, что бросаю учебу, она не стала меня отговаривать. Наоборот, купила мне билет на самолет. Я приехала домой к ужину. Мама сделала вид, что ест вместе со мной. Поначалу все было замечательно. Мы разговаривали про сад и про лабораторию ее отца Билла. Но