Кошки не ходят на работу - Стейси Ю

начала подозревать, что скидок тут нет, как нет и самой Лидии, и Джеймс сейчас потратит девяносто долларов на десять тюбиков краски, не говоря уже о бумаге и кисточках. Тут он повернулся ко мне и кивнул на дверь. Я как раз думала о стопке рисунков, которые мама хранила в верхнем ящике комода, и гадала, лежат ли они там до сих пор, но потом вспомнила, что комод мы давным-давно продали.* * *

Обедали мы в ресторане, заказали яичницу с беконом и блинчики с ягодами. Джеймс выглядел воодушевленным после похода в магазин Лидии. Сумка с красками спокойно лежала в углу нашей кабинки.

Джеймс откашлялся.

– Прости, что вчера так настаивал, чтобы ты к нам присоединилась. Ты не хотела видеть Изабель, но и ничего страшного.

– Не то чтобы я не хотела ее видеть. Я просто чувствую себя неуютно в компании таких людей.

– Поверь, не стоило беспокоиться. Я понимаю, Изабель, так сказать, из другого мира, но она очень ранимая. У вас куда больше общего, чем тебе кажется.

Раньше я и думать не думала о мире Изабель. Речь идет об очевидной разнице между нами или о нашем с Изабель отличии от всех остальных? Намек, что я тоже очень ранимая.

– Меня не волнует, что она богата, – сказала я. – Если богатство было бы препятствием, я не встречалась бы с тобой.

Джеймс усмехнулся.

– У меня не столько денег, сколько у нее.

Я уставилась на него.

– Вот как. И откуда, по-твоему, я должна была это знать?

– Ну как сказать. – Он посмотрел в окно. – Думал, это очевидно.

Принесли еду. Ягодка голубики скатилась с тарелки и упала мне на колени, оставив круглое пятно. Джеймс ел быстро и молча.

– Тогда почему Изабель такая ранимая?

– Она страдает, – поспешно ответил Джеймс с набитым ртом. – По многим причинам. Она несчастна.

Я разрезала блинчики на большие треугольники, затем на треугольники поменьше.

– Все мы несчастны.

– Неправда, – возразил Джеймс. – В прошлом году Изабель пришлось ненадолго исчезнуть. Но сейчас ей лучше.

– Ты о чем?

– Ну ты ведь понимаешь. – Он откашлялся. – Изабель лежала в реабилитационном центре.

– По какому поводу?

– Тревожность, депрессия. Провела там две недели.

– И ее вылечили? – Я попыталась скрыть свою заинтересованность.

– Ага, ей уже лучше. – Джеймс глотнул кофе. – Но пришлось оставить Нью-Йорк, и теперь она живет с родителями, что непросто. Когда варишься в этой среде, постепенно в ней вязнешь.

Убежденность в голосе указывала, что Джеймс уже думал об этом раньше. Тем же тоном он рассуждал о самоубийствах студентов в нашу первую ночь, будто долго и упорно размышлял над вопросом и наконец понял всё, что нужно знать о несчастье. Я поймала себя на том, что киваю невпопад.

– И что она теперь делает?

– Пытаюсь уговорить ее подать заявку в магистратуру в области искусств, к которой Изабель давно присматривалась. Есть целая куча специальностей, где она может преуспеть. Ей будет полезно вернуться в универ, учиться ради учебы. Изабель нужна четкая структура, понимаешь? И ответственность.

– Я имела в виду, что она делает по жизни.

Семечко клубники застряло в дальнем зубе и упорно уворачивалось от языка.

Джеймс задумался.

– Она много путешествует.

– А когда не путешествует? Чем она занимается, когда находится дома?

– Не знаю. Думаю, особенно ничем. В том-то и проблема. У Изабель много идей, но она даже не пытается воплотить их. И родители ей не помогают, только обеспечивают условия, – пояснил он. – Даже когда Изабель была маленькой, ее баловали, но игнорировали проблемы, предпочитая платить за лечение и реабилитацию. А на самом деле ей нужен человек, который действительно поможет – поможет найти свой путь.

Я представила бледное миловидное личико Изабель: кукла в кабинете у доктора. Картина ее страданий была столь утонченной, что я не только пожалела подругу Джеймса, но и позавидовала ей. Глянув на свое отражение в окне, я с разочарованием увидела там того же человека, каким была всегда. Я росла скорее свидетелем, чем полноправным действующим лицом собственной жизни, не могла влиться в реальность, найти цель, обрести достаточную серьезность для таких вот бесед за столом. Мои страдания – глупое поведение за ужином с супругами Хартли, нежелание учиться – были мелкими и несущественными: детские капризы, которые лечатся поцелуем в больное место, но никак не требуют помещения в закрытую клинику.

– Мы с Изабель непохожи, – объявила я. – Ты ошибаешься насчет моей личности.

– Я и не говорю, что вы абсолютно одинаковые. Просто предположил, что вы могли бы подружиться.

Я доела блинчики, хотя уже была сыта. Меня затошнило. В туалете я постаралась вызвать рвоту, но не получилось.

К тому времени, как я вышла, счет уже был оплачен. Я даже не узнала Джеймса в спортивном костюме: он стоял у двери спиной к залу и, когда я проходила мимо, взял меня за плечо, а я сбросила его руку.

– Ты чего? – удивился он. – Это же я.

– Я от неожиданности. – Проще было солгать, чем признаться, что на секунду я приняла его за незнакомца. Джеймс отвел руку, придерживая ее другой рукой, словно боялся, что та убежит. Теперь мне уже хотелось, чтобы Джеймс до меня дотронулся, но попросить я постеснялась.

* * *

На ужин Джеймс приготовил пасту с креветками, которых мы купили по пути домой в рыбной лавке. По рецепту в блюдо нужно было много чего нарезать: чеснок, петрушку, перец чили. Под конец Джеймс разозлился на себя, поскольку забыл пармезан. А по мне, блюдо получилось очень даже ничего, почти такое же ароматное, как утиный паштет Силвер.

До отъезда Джеймса в Нью-Йорк оставалось около часа. Он зажег камин, и мы уселись рядом на диване. Я допивала остатки белого вина, открытого для соуса, Силвер вертелась у нас в ногах. Пока Джеймс не видел, я макала палец в бокал и опускала руку рядом с коленом. Силвер подползала и лизала палец теплым шершавым языком. В конце концов она забралась головой в бокал и принялась лакать.

– Знаешь, – Джеймс опустил свой бокал; где-то в комнате жужжала муха, – я буду по тебе скучать эти дни, пока не вернусь.

– Я тоже буду скучать.

Силвер кашлянула, вытащила голову из бокала и прыгнула ко мне на колени. Мордочка была влажной от вина.

– У нас есть немного времени, – сказал Джеймс, вначале глянув на часы, а потом обняв меня за шею. – Хочешь?

Я посмотрела на Силвер, которая принялась вылизывать большой палец у меня на руке; тонкий краешек ее языка аккуратно сновал под ногтем. Джеймс наклонился, чтобы поцеловать мне руку.

– М-м, – протянула я. Силвер уставилась на нас. – А как же она?

Не успела я возразить, как Джеймс вынес Силвер из комнаты. Ее мордочка мелькнула в проеме, и дверь закрылась.

– Спасибо, – сказала я, хотя сексу предпочла бы Силвер. – А то я чувствую себя извращенкой, словно мы собираемся заняться сексом на глазах у ребенка.

Джеймс снял с меня рубашку. В комнате было прохладно,