Кошки не ходят на работу - Стейси Ю

поехали в Нью-Йорк вместе со мной? Отпуск получится короче, зато не придется оставаться одной. Начнешь готовиться к переезду. Познакомишься с моими родителями. Если я помогу тебе упаковать вещи, мы сможем выехать через сорок пять минут.

Я слышала звуки, вылетавшие изо рта Джеймса, но они не имели смысла. Переезд? Знакомство с родителями? «Это же не навсегда», – сказал Джеймс, но я знала: если перееду сейчас, то уже насовсем. У Джеймса изменилось выражение лица.

– Кэти! – Он словно говорил издалека. Потом протянул руку и коснулся меня.

Я вздрогнула. Внутри что-то оборвалось. Не задумываясь, я схватила Силвер и побежала вверх по лестнице, метнулась в спальню и заперла дверь. Я слышала, как Джеймс зовет меня по имени, слышала топот приближающихся шагов. Я села спиной к двери и налегла на нее всем своим весом. Кроме рубашки я ничего надеть не успела, и на полу было холодно. У меня вылетел смешок. Почему я не догадалась прихватить остальную одежду?

Джеймс забарабанил в дверь кулаком.

– Кэти, какого черта? Открой.

Я зарылась лицом в мех Силвер, чтобы замедлить дыхание, как делают на борту самолета с бумажным пакетом. Кошка мяукнула. Просто оставь ее мне, думала я, больше ничего не надо.

– Кэти, – повторил Джеймс, – что происходит? Пожалуйста, выйди и поговори со мной.

Я не ответила. Мозг горел, я была не в состоянии соображать и крепко зажмурилась. Джеймс колотил в дверь пулеметными очередями. Силвер вытянула голову мне через плечо в сторону грохота. Я боялась, что Джеймс всем телом наляжет на дверь и я не смогу его остановить. Но он сначала просто стучал, потом умолял меня выйти, и наконец стало слышно лишь его дыхание, которое пару раз замирало, будто Джеймс собирался что-то сказать. Затем он прислонился к двери и шумно съехал вниз. Он повторял мое имя, пока оно не потеряло смысл: «Кэти, Кэти, Кэти». В какой-то момент он, должно быть, понял, что все бесполезно. Мне стало легче. Он не ошибся: я не собиралась выходить.

Дальше последовало долгое молчание. Вероятно, прошел целый час. Было уже поздно, и Джеймс наверняка слишком устал, чтобы ехать в город. Заскрипели половицы, тело Джеймса с шорохом скользнуло вверх по двери, раздался стук удаляющихся шагов. Затем грохот колесиков чемодана и шум открывающейся и закрывающейся двери. Теперь осталось лишь жужжание, но оно стало громче, словно муха заползла мне в голову. Наконец-то мы с Силвер были только вдвоем. Ее надрезанное ухо торчало, как маяк, и мое лицо, безумное и уродливое, отражалось в ее прекрасных огромных глазах.

Часть II

Глава 10

В детстве я всегда держалась за мамин розовый палец, когда мы шли по улице. Мне нравилось, как идеально он помещается у меня в кулаке, а маме нравилось, что я цепляюсь за нее. Но это только предположение: мы никогда о таком не разговаривали. Я сама научилась четко формировать в голове представления о людях.

Руки у мамы постоянно были прохладными, словно она их только что помыла; кольцо, подаренное Биллом, сильно вреза́лось мне в костяшки. Среди рядов продуктового магазина я любила уткнуться носом в мамину ладонь и почувствовать запах выемки между пальцами. Она тщательно ухаживала за руками и постоянно мазала их лосьоном. И вечно хвалилась: если судить по рукам, ее можно принять за совсем молоденькую, даже за подростка. Такие вещи ее всегда волновали.

У мамы не было ни братьев, ни сестер. В детстве она с родителями эмигрировала из Шанхая в американский городок, которому дали название возвышающиеся рядом прекрасные горы. Ее мать была художницей, отец занимался исследованиями рака. Он выбрал Арканзас за его прозвище: Бриллиантовый штат. Кроме того, мой дед подумывал о Юте, Штате-улье, но у него была аллергия на пчел. Я ни разу не видела деда.

Они приехали в Литл-Рок через год после того, как Билл Клинтон стал губернатором Арканзаса, и прожили там не одно десятилетие. Отца моей мамы тоже звали Билл. Он любил уточнять: «Как доллар, а не как Клинтон»[11]. У ее матери-китаянки не было английского имени.

В Литл-Роке было полно широких дорог, зеленых лесов и каменистых холмов, усыпанных цветами. Мою маму, легкую от природы, не пугали ни синяки, ни насекомые, поэтому внешний мир дарил ей истинное наслаждение. В семь лет она заполучила шрам на животе, когда пронеслась на велосипеде вниз с холма, а у самого подножья резко нажала на тормоз и улетела далеко вперед. Если соседи вели себя грубо по отношению к ней или к ее родителям, что частенько случалось, она в отместку копала ямки на лужайке обидчика. Однажды на заднем дворе в куче листьев она нашла черепаху и устроила ей домик в обувной коробке. Через четыре часа под палящим солнцем запертая в коробке черепаха высохла, как осенний лист. Мама рассказала об этом, когда у меня в четвертом классе появился интерес к черепахам. «Их непросто содержать», – мрачно заявила она, пока я плакала.

Однажды ночью, когда маме было десять, ее мать исчезла, не сказав ни слова и оставив лишь документы на домик с красными стенами в другом конце города. Там я и выросла. Но в мамином детстве существование того дома было тайной.

Мама настаивала, что ее не волновало бегство матери, поскольку ей был нужен только Билл. Любую дыру в сердце, оставленную матерью, он перекрывал вдвойне. Спонтанные поездки в Хот-Спрингс. Гостинцы, которые он приносил из онкологической лаборатории: пластиковые пипетки с яблочным соком.

Билл работал в медицинской школе местного университета. Он посвятил три десятилетия изучению рака легких и в конце концов от него и умер. Мой дед так и не поднялся выше внештатного преподавателя, но в лаборатории его любили, и после смерти на двери появилась мемориальная табличка с его именем.

Следуя по стопам Билла, мама получила степень по биологии в местном университете и только потом решила отдаться своей настоящей страсти – рисованию. Но уже во время первого семестра ее обучения в художественной школе Билл заболел. Мама бросила учебу, чтобы ухаживать за ним, подрабатывая ассистентом в лаборатории. Практиканты Билла стали ее друзьями. Они говорили о нем так, словно он и для них был отцом. Он платил им больше, чем положено по контракту, выкраивая средства за счет своей зарплаты. Таким уж человеком был мой дед.

Лишь за две недели до смерти Билл открыл маме тайну: у ее матери, его бывшей жены, есть другая семья в Шанхае. Домик с красными стенами служил щедрым жестом для успокоения ее совести и платой шанхайского любовника за то, что она бросила мужа и дочь. Билл подчеркнул, что им с моей мамой выдался шанс извлечь выгоду из чувства вины сбежавшей супруги: когда он умрет, университет заберет нынешнее жилье, чтобы сдать