Об исполнении доложить - Вадим Константинович Пеунов

грунта, заготовили и привезли кругляк, хворост на плетень. Если учесть, что место было выбрано со знанием дела, то, скорее всего, землянка появилась не без помощи лесников.

Я высказал свое подозрение Сомову, он со мной согласился.

– Надо поговорить с главным лесничим Никифором Васильевичем Крутым. Мы с ним и с Карауловым выбирали и организовывали базы для партизанских отрядов. Его должны были призвать в армию, но я считаю, что он будет необходим для подполья: хороший организатор, знает местность, инициативен. Лишь выскажешь пожелание, а у него уже все кипит под рукой.

Я поинтересовался, что еще знает Сомов об этом человеке. Где родился, кто его родители, какие есть родственники.

– По социальному происхождению – из зажиточных крестьян. Но с отцом порвал где-то сразу после Гражданской войны, не сошлись во взглядах на Советскую власть. Никифор Васильевич в те сложные годы работал в милиции. Впрочем, отец одним из первых вступил в колхоз, сдал в общественное пользование и землю, и скот. Году в тридцатом умер. Мать после этого жила у сына. Жена Крутого работает бухгалтером лесничества, восемнадцатилетняя дочка – секретарь комсомольской организации.

Я лишний раз убедился, что Сомов людей знает и его характеристикам доверять можно.

– Не будем откладывать дела в длинный ящик, поедем к Никифору Васильевичу, – предложил я.

Лесничество находилось от землянки километрах в тридцати, в Лесном хуторе. Туда мы попали уже в начале пятого.

Знакомые места, именно здесь когда-то была основная база банды Чухлая. И девятнадцать лет, минувших с тех пор, как я приезжал сюда на свидание к Надежде Швайко, мало что здесь изменили. Правда, появилось несколько новых домов, в том числе большой каменный дом под железом, в одной половине которого размещалась контора лесничества, а в другой жил главный лесничий.

Сквозь узкие щели в дубовых ставнях пробивался едва приметный свет. В доме не спали.

Мы подъехали. Собаки подняли переполох. Они выскочили к нам навстречу и не позволяли выйти из машины до тех пор, пока не появился хозяин. Он вышел с фонарем «летучая мышь» в руках и отогнал псов. Те отбежали в сторону, но не угомонились.

– Никифор Васильевич! – окликнул хозяина Сомов.

Тот узнал по голосу:

– Это вы, Николай Лаврентьевич? – Он подошел, поздоровался с Сомовым, потом со мной и Марфой. Марфу Крутой знал хорошо. – А я только что вернулся. Лес прочесывали. Капитан Копейка приезжал, я поднял на ноги всех своих людей, были проводниками. Ничего не обнаружили. Капитан водил к схованке, которую нашла Марфа Алексеевна, двух служебных собак. Не взяли следа. Наверно, за давностью все развеялось.

«За давностью». Эти слова перечеркивали мои предположения, отбрасывали в поисках на исходные позиции. Неужели все это время я шел по ложному следу? И теперь доведется начинать с самого начала? Но в своих поисках я вышел на Сугонюка и Чухлая, а Яковлев на Иванова.

И жена, и дочь Крутого спали. Он провел нас с Сомовым в кухню, где горела керосиновая лампа. Марфа осталась в машине.

Сомов представил меня:

– Товарищ Дубов. Интересуется находкой Марфы Алексеевны.

Крутому под пятьдесят. О таких говорят – степенный. Довольно широкоплечий, с окладистой курчавой бородой, в которой пробивалась седина.

– Никифор Васильевич, а за кем из лесников закреплен участок, где обнаружена землянка?

– За Сегельницким Романом Иосифовичем. А что?

– Пока ничего, – отвечаю. – Охарактеризуйте его.

Крутой ответил не сразу, подумал.

– Работы в лесничестве много, а людей не хватает. Зарплата маленькая. Чем мы можем привлечь людей? Отводим землю под огороды, участки под сенокос, под выпас. И живут лесники собственными хуторами. А отсюда и характер вырабатывается бирючий. Сегельницкий – из таких диковатых людей. Лес он знает, относится к работе добросовестно. Из чисто человеческих черт я бы отметил особую жадность. Уж своего не упустит, а при случае и чужое прихватит.

Сегельницкий… Роман Сегельницкий… Фамилия редкая, потому запоминающаяся. Но где я ее встречал?

– С какого года он работает в лесничестве? – спрашиваю у Крутого.

– Да года с тридцатого. Считается у нас кадровым.

– Какая семья?

– Жена. Тоже у нас работает. Пятеро детей. Тесть. Рабочих рук в семье хватает. Такое хозяйство развернул – любому бывшему кулаку на зависть. Впрочем, это не в ущерб государственному делу.

– Хотелось бы, – говорю, – Никифор Васильевич, послушать ваше мнение: сколько времени нужно, чтобы соорудить такую землянку?

– Да ведь это как работать… Сколько человек… Я был там с капитаном Копейкой и Карауловым. В потемках, правда, многого не разглядишь… но в общем-то схованка небольшая. Если на две лопаты поставить четырех – за пару часов выкопают. Остальное, считай, пустяк.

– Но землю не выкидывали, ее аккуратно вынули и вынесли. Потом откуда-то привезли дерн.

– Ну, добавьте на все сутки.

– Давно это случилось?

– Трудно сказать: может, неделю тому назад, может, с год. Надо бы днем посмотреть, определить, когда рублен лес для наката, какая плотность земли.

– Взрыв мины-сюрприза изменил всю картину, – говорю Крутому.

– Да, не без этого, – согласился лесничий. – Но, как говорится, утро вечера мудренее. Что там осталось до рассвета? Часик-другой поспите у меня.

– Нет, – возразил я, – отсыпаться будем позднее. Проводите нас к Сегельницкому.

– Пожалуйста. Он был вместе со всеми на облаве, не знаю – вернулся, нет.

– Поедем и узнаем. – Меня интересовало прошлое Романа Сегельницкого, человека с удивительно знакомой фамилией. – А чем занимался ваш лесник до тридцатого года? – спросил я Крутого.

Он замялся:

– Точно сказать не могу… Но, кажется, работал в городе.

Сегельницкий… И тут-то я вспомнил! Только не Романа Сегельницкого, а Иосифа. Через Иосифа Сегельницкого мы внедряли в банду Чухлая нашего Савона Илларионовича Кряжа. Это у него в наймах работал чекист. У Иосифа Сегельницкого в банде Чухлая были зять и сын.

Опять Чухлай и его бывшие сообщники!

– А что вы знаете об отце Сегельницкого? – спросил я Крутого.

– Кажется, был раскулачен году в двадцать девятом. И вскоре после этого умер. Но Роман Сегельницкий в то время жил своей семьей, так что он остался в стороне.

– А в каких-либо антисоветских движениях он не принимал участия?

Главный лесничий лишь повел плечами:

– Вот уж чего не знаю, того не знаю. О таком в наше время стараются помалкивать.

– А что он писал в автобиографии?

– Какая автобиография! – подивился Крутой. – Никто их у нас не писал. Пришел человек, спрашивает: «Работа найдется?» А ее – невпроворот. Любому рады. Сегельницкий из местных, и жена у него здешняя.

Это чистосердечное признание Крутого не понравилось Сомову. Крякнул недовольно:

– Ну уж от вас-то, Никифор Васильевич, я такого не ожидал. Принципиальный коммунист – и вопиющее отсутствие бдительности.

Крутой взмолился:

– Николай Лаврентьевич, но в нашем деле нет никаких секретов. Лес и есть лес. Как за ним ухаживать – во всех книгах написано. А если бы за Сегельницким что-то числилось, за одиннадцать лет работы в лесничестве НКВД уж спохватился бы.

Что ж, главный лесничий по-своему был прав. Роман Сегельницкий был амнистирован в 1922 году на общих основаниях. И с тех пор ни в чем предосудительном замечен не был. Крутой не мог знать, что Чухлай, по-видимому, завербовал Сегельницкого, как и Сугонюка.

Выходит, ниточка, за которую я тянул, не оборвалась, просто появился еще один кончик.

Лесник Роман Сегельницкий действительно жил в глухом месте. Сказать, что его дом был особенно большой, – не могу. Обычная глинобитная хата-пятистенка. Крыша соломенная. А вот сараев и сараюшек – многовато. Все раскидистое хозяйство огорожено жердями.

Говорю Крутому:

– Никифор Васильевич, в доме, кажется, еще все спят. Не будем булгачить людей, пригласите сюда хозяина.

Крутой довольно долго стучался в окно, потом с кем-то вел затяжные переговоры. Наконец вернулся к машине и, огорченный, доложил:

– Еще не вернулся. Но я наказал жене, чтобы она прислала его в контору, как только он появится. Что же будем делать, товарищ Дубов? Может, направить Сегельницкого в Светлово? Дайте адрес. Приставлю к нему в сопровождающие пару надежных хлопцев, никуда не денется.

– Ну, к чему такие меры, – возразил я. – Никто ни в чем Сегельницкого не подозревает. Предстоит обычный разговор следователя с человеком, способным пролить какой-то свет на происшествие. Приезжайте вместе с ним в Ивановку, в контору совхоза. А пока суд да дело, осмотрим землянку при дневном свете. Скоро уже рассвет. Садитесь, Никифор Васильевич,