Белая линия ночи - Халид Аль Насрулла

было одинаково близко и от его дома, и от моего. Один из нас выходил из машины и продолжал путь пешком, а другой доезжал на такси прямо до дома. На этот раз была моя очередь ехать до конца маршрута. За пару минут до того, как Эльяви нужно было выходить, мне пришла в голову мысль. Я подумал, что можно было бы рассказать ему о моей первой любви – о той самой серии «Ростки», которую мы брали на уроках чтения. Это была бы неплохая разминка перед тем, как обрушить на него всю правду. Любая недосказанность в отношениях – это дверь в мир фальши, которую, по-хорошему, нужно либо открыть настежь, либо накрепко запереть. Увы, в тот вечер я не смог сделать ни того, ни другого. Я так и не нашел в себе смелости, чтобы открыться Эльяви. Он вышел из машины и захлопнул дверь.

Лежа в постели, я долго думал о парне, с которым мне довелось познакомиться в тот вечер. Быть может, Аристократ был моим единственным шансом избавиться наконец от стыда, который, точно облако мелких капель, обволакивал меня после каждой злобной реплики отца. Быть может, он мог бы спасти меня от неминуемой участи оказаться всеобщим посмешищем, если однажды моя любовь к детским сказкам и журналам с картинками перестанет быть тайной. Быть может, с ним мне были бы не страшны ни вечные насмешки, ни пожизненные ярлыки. Желание во что бы то ни стало найти родственную душу то гибло в неравной борьбе с отчаянием, то воскресало, согретое надеждой. В ту ночь я так и не смог заснуть.

Через несколько дней мне позвонили с неизвестного номера. Это был не просто звонок – это был знак свыше. Пришла пора решаться. Мне звонил Аристократ.

9

В обществе, где отсутствует малейшее представление о конфиденциальности, для доступа к секретным сведениям не нужны ни информационные агентства, ни шпионы – подобная информация передается из уст в уста мгновенно, точно зараза, от которой не бывает прививок. Поэтому тот факт, что Управление устроило тотальную проверку всех книг в стране, моментально стал достоянием широкой общественности. Нельзя сказать, что никто не ожидал чего-нибудь подобного, и все же это решение произвело колоссальное впечатление на граждан. Все прекрасно понимали, что это не импульсивный ход и не временная мера, а часть хорошо продуманного сценария.

Для Цензора наступили тяжелые дни. Стоило ему встать с постели, как его тут же накрывало пеленой уныния, тяжесть которой сопровождала каждый его шаг.

«Все в порядке?» – звенел у него в голове вопрос Начальника.

Пару дней назад, поправляя рубашку возле зеркала, он заметил у себя под правым глазом слезинку. За ней капнула еще одна и еще, и вдруг из обоих глаз хлынул мощный поток слез.

Все в порядке?

Для Цензора это был не просто вопрос. Одно воспоминание о нем немедленно погружало его в густую смесь из растерянности и испуга.

Цензор с трудом узнавал привычную дорогу на работу. Общественное негодование с каждым днем ощущалось все яснее, улицы обрастали все новыми листовками и плакатами. Буквально на каждой свободной стене виднелась одна и та же надпись, выведенная красной краской: «У свободы нет условий». Внутри Цензора прорастали сомнения. Свобода? Нет условий?..

Все в порядке?

На каждом углу стояли полицейские автомобили и военная техника – все, чтобы опьяненные чувством безопасности и стабильности граждане спали спокойно. А может, вовсе не для этого, а для того, чтобы их ни на мгновение не покидало ощущение надвигающейся опасности со стороны внутреннего врага…

Все в порядке?

Пару дней назад, проходя мимо оставленной на столе газеты, Цензор заметил, что весь разворот испещрен большими белыми пятнами, поперек которых шла выведенная курсивом надпись: УБРАНО ЦЕНЗУРОЙ. Он остановился и принялся листать газету, то и дело натыкаясь на ту же самую надпись. Щедрая порция белых пятен выпала на долю новостей культуры. Вот здесь, вместо фотографии иностранной певицы, – каллиграфическое УБРАНО ЦЕНЗУРОЙ. А из этой статьи в печать пропустили буквально десяток слов, а на месте остального – УБРАНО ЦЕНЗУРОЙ. На странице с аналитикой под заголовком одной из статей зиял огромный белый прямоугольник с надписью УБРАНО ЦЕНЗУРОЙ, а под ним подпись с именем интервьюера.

– Все в порядке?

– Я боюсь последствий нового регламента, – робко проронил Цензор.

– Вы слишком мнительны, – ответил Начальник.

Все сотрудники уже разошлись по рабочим местам, и зал заседаний опустел, но Начальник все равно счел нужным понизить голос.

– Я знаю, что вы – самый внимательный из всех сотрудников Отдела, – произнес он, ткнув пальцем Цензору в грудь. – А еще я знаю, что вы читаете не только по работе.

Боль от тычка пульсировала в груди Цензора.

– Это всего лишь страх перед новым. А вы не бойтесь. Со временем привыкнете. Три-четыре месяца – и вы сами поймете, о чем я. Темп работы ускорится, качество – улучшится, и при этом освободится множество свободного времени для любимого дела.

Цензор кивнул и молча удалился к себе в кабинет. Даже такому неисправимому пессимисту, как он, нужно было время, чтобы вернуть душевное равновесие после непростого разговора с Начальником.

Новости о недавних арестах укрепили в сердце Цензора тревогу, и без того снедавшую его днем и ночью. По слухам, несколько протестующих забрались на рекламный билборд с портретом главы государства, обезобразили его и оставили нецензурную надпись. Вандалов, разумеется, тут же поймали – дело происходило средь бела дня на одной из центральных улиц – и наказали по всей строгости, поставив при этом на уши все городские службы безопасности.

Цензор никак не мог понять, отчего Начальник так упорно стоит на своем и почему его совсем не волнует тот факт, что новый регламент работы предписывает запрещать книги по любому поводу. Неужели он не понимает, что это опасно в первую очередь для него самого? Ведь его личность хорошо известна тем, против кого направлены действия Управления. А эти люди не будут тянуть с возмездием и немедленно приведут свой приговор в исполнение: всякому ясно, что при чрезвычайном положении долгие раздумья неуместны.

Воздух в кабинете дрожал от бесконечных звуков нажатия на кнопку «ловца слов»: тук… тук… тук… Непрекращающиеся вспышки сканера ослепляли, так что невозможно было разглядеть лицо коллеги, сидевшего за соседним столом. Восемь цензоров, точно восемь узников, стояли прикованные каждый к своему аппарату и неустанно перелистывали страницы.

Порой Цензор смотрел в окно и вдалеке за забором, по ту сторону пустынного двора, замечал тени больших машин и чью-нибудь темную