За гранью времени: Vita aeterna - Вячеслав Евгеньевич Ременчик

военно-воздушных сил, парня не взяли. Пришлось согласиться на предложение пополнить ряды штурманов транспортной авиации. Но снова случилась досадная осечка: не успел он залечить покалеченную конечность, как подхватил ветрянку и опоздал на вступительные экзамены. Не желая отпускать мечтающего об офицерской карьере отличника, потомка героя Гражданской войны командарма Фридриха Норда, мудрый военком предложил Гере стать курсантом Московского высшего общевойскового командного училища имени Верховного Совета СССР, которое с трепетом в голосе назвал «кузницей маршалов».

— С вашим природным интеллектом, образованностью и врождённой склонностью к точным наукам, Герасим Аскольдович, обязательно дослужитесь до маршала, ну если не до маршала, то до генерала наверняка! — стараясь придать беседе доверительные нотки, убеждал его старый седой полковник, у которого тотально горел план по набору в вуз.

— Генерал, это как у монахов-иезуитов? — шутливо поинтересовался Гера и на следующий день подал документы на физфак БГУ.

В школе, к удивлению учителей и одноклассников, он прекрасно справлялся и с точными науками, и с гуманитарными дисциплинами. Но особую любовь он испытывал к физике и астрономии, за что общепризнанный интеллектуал Виктор Семёнович Громов, преподававший оба предмета, прилюдно демонстрировал к одарённому юноше своё расположение и в первых рядах отправлял на физико-математические олимпиады и конкурсы. Гере — единственному из белорусской столицы — даже посчастливилось побывать на международной олимпиаде в Болгарии, откуда он привёз диплом первой степени и прославил школу на всю страну.

Потом о выборе вуза он тысячу раз пожалеет. И не из-за того, что учёба поначалу будет даваться тяжело (эти трудности он быстро преодолеет), а потому что на первом курсе он безнадёжно влюбится в Полину Добриян из параллельного потока и, навсегда потеряв покой, ввергнет себя в пучину мучительных душевных страданий. Будет тенью ходить за этой, на первый взгляд, неказистой худенькой девчонкой со смешными рыжими хвостиками, непонятного — то ли зелёного, то ли серого — цвета глазами и курносым носиком с золотистой россыпью веснушек. У него не было конкурентов, кто мог бы, как он, разглядеть в ней настоящую красавицу — без лоска и классических форм, с ажурной аристократичностью, проявлявшейся в каждом движении.

Гера был по уши влюблён в эти искрящиеся неземным светом глаза, медь длинных густых волос, стройную породистую стать и неповторимую манерность. И всё у них могло сложиться хорошо, но непреодолимым барьером на пути к счастью молодых были скромность и застенчивость, унаследованные Герасимом от кого-то из родственников, но точно не от родителей — артистов областной филармонии. В мимолётных паузах между вечерними бдениями над конспектами и умными книгами он мечтательно смотрел через оконное стекло в сторону огней её дома и давал себе слово завтра же в перерыве между парами набраться смелости и подойти к ней, признаться в своих чувствах, если на это хватит духу, или хотя бы пригласить в кино, театр, кафе — неважно куда, только бы оказаться с ней рядом. Но наступало утро, пары пролетали одна за другой, и он по-прежнему, встречая Полину в коридоре учебного корпуса, вжимался спиной в стену и провожал девушку кротким влюблённым взглядом. А она проплывала мимо, о чём-то оживлённо болтая с толстощёкой подружкой, будто этот дрожавший курчавый паренёк не существует вовсе и будто стена эта с портретами Исаака Ньютона, Галилео Галилея, Пьера Кюри и Александра Попова не имеет ничего, кроме этих святых для студента физфака ликов.

Так продолжалось изо дня в день с перерывами на выходные и редкие праздники. Но даже тогда он ошивался у её дома, надеясь увидеть любимый профиль в окне на втором этаже или, если особенно посчастливится, встретить её, спешащую за кефиром в ближайший гастроном.

Через год Полина перевелась на философский факультет — и видеть её он стал гораздо реже, разве что по утрам на автобусной остановке. Но от этого его любовь разгоралась сильнее, а безразличие самой красивой на свете, как он считал, и безнадёжно недоступной девушки стало ещё больнее ранить и без того истерзанную любовными муками душу Герасима.

В разгар зимы он неожиданно потерял возлюбленную из виду. Когда её вязаная оранжевая шапочка перестала мелькать ярким пятном в серой толпе на остановке, он продержался два дня, а на третий, наплевав на предэкзаменационные консультации, прибежал к Полине на факультет. Круглолицая девушка Снежана, ошарашенная напором Герасима, сообщила пылкому влюблённому, что её подруга Полина с воспалением лёгких загремела в больницу. Не прошло и часа, как в палате Полины Добриян волшебным образом возник Герасим Норд с литровой банкой малинового варенья и дюжиной горячих пончиков в бумажном пакете.

2

Увидев её — маленькую, сильно похудевшую, с бледным лицом и синими кругами под глазами, лежащую в байковом пёстром халатике на кровати, застеленной серым больничным одеялом, он не смог сдержать бешеное биение сердца, разрывавшегося от жалости к этой беззащитной перед коварным недугом девушке.

Намётанным взглядом он зацепил заголовок книги, которую Полина держала перед глазами: «Основы философии». Увидев удивлённый взгляд девушки поверх очков, парень отрапортовал:

— А вы читали «Феноменологию духа» Георга Вильгельма Фридриха Гегеля?

Взгляд её из откровенно удивлённого превратился в откровенно недоумевающий. А робость тихони Геры Норда куда-то исчезла, растворилась в этом стоячем, пропитанном медикаментами пространстве или затаилась где-то под высоким потолком в надежде вернуться, как только хозяин даст слабину. Герасим держался достойно. Он словно оседлал факультетскую кафедру и вдохновенно ораторствовал перед восхищённой аудиторией родного физфака. Это он умел делать превосходно.

— Самый запоминающийся в данном труде и вечно вызывающий острые диспуты в философской среде — это четвёртый раздел, содержащий диалектику раба и господина. Но мне больше по душе следующий раздел трактата, связанный с понятием разума: «Разум есть достоверность сознания, что оно есть вся реальность…»

— Не понимаю, о чём вы… — недоумение на почти детском веснушчатом личике Полины сменилось любопытством. Она поднялась с кровати и села на табуретку, после чего сунула свой учебник под подушку, а очки аккуратно разместила на прикроватной тумбочке между тарелкой с нетронутой давно остывшей кашей и стаканом компота из сухофруктов.

— Я всё о том же! И, прежде всего, о том, что развитие этой формы приводит к становлению морали! — бодро ответил Гера, не выпуская из рук банку варенья и пакет с пончиками. — В связи с этим понятия «удовольствие», «необходимость», «закон сердца», «закон действительности», «бунт индивидуальности» разбираются как безумие самомнения. Важен анализ разума, предписывающего законы, и разума, проверяющего законы.

Гера с радостью и вдохновением джигитовал на любимом коне под названием «фундаментальные науки» и безмерно гордился этим. Наверное, не меньше, чем