Молчание вдвоем - Вера Александровна Колочкова

– Ну почему? Может, она дома уже. Меня ждет. А подслушивать нехорошо, Тасенька, и даже краем уха.

– Да не подслушивала я, дядь Жень! Вы просто очень громко говорили! Вы прямо как мама сейчас, воспитывать меня начинаете – то нехорошо, это плохо! А главного все равно не говорите! То есть… Вы тоже сейчас меня хотите обмануть, да? Тоже за маленькую меня считаете?

– Ну что ты, Тасенька… Ты уже большая. И очень умная. И должна понимать, что люди иногда не могут сказать друг другу многое. Просто не могут, и все.

– Но как же? Ведь я должна знать, почему мама такая грустная, почему Саша на меня рассердилась? Это все из-за той тетеньки началось на вашей свадьбе, да? Почему она на меня так смотрела и пальцем показывала? Что ей во мне не понравилось? Что я рыжая, да?

– Глупости говоришь, Тася… Мало ли кто и как на кого смотрит! Не стоит обращать внимания! Всякие ведь бывают тетеньки.

– Вот и вы тоже сейчас говорите со мной как с маленькой! Еще мне песенку спойте: тетеньки бывают разные, белые, черные, красные!

– Да! – с улыбкой подхватил он. – И всем одинаково хочется на что-нибудь заморочиться!

Он рассмеялся тихо, но смех получился таким, будто стоил ему больших усилий. Впрочем, оно так и было, что уж там.

– Вот вы не хотите со мной серьезно говорить, дядь Жень, а я знаю, что-то плохое случилось! И чувствую себя виноватой, будто это из-за меня все. Почему, почему, не понимаю? Что со мной не так, а?

Саша уже плакала навзрыд, опустив голову в ладони. Потом сунулась носом ему в плечо, и его руки сами потянулись обнять ее, прижать к себе крепко. И по сердцу разлилось горячее отчаяние, и сам чуть не заплакал. Вот было бы странно, если бы Дина увидела их сейчас рыдающими в обнимку!

Хотя почему странно? Он же отец, хоть и секретный. Хоть и на нелегальном положении, но отец! И это его боль.

Проглотил слезный комок и зашептал девочке на ухо первые теплые слова, которые пришли ему в голову. Слова, идущие от самого сердца:

– Тася, Тасенька… Не плачь… Все хорошо, Тасенька, все тебя очень любят! И мама, и бабушка, и Саша, и я… Ты же у нас умница и красавица, ты самая красивая девочка на свете! И ты вовсе не рыжая, ты золотая. Между прочим, рыжие все счастливые, так говорят! И это правда, и ты будешь самой счастливой!

Тася перестала плакать, отстранилась, спросила недоверчиво:

– Да ну? И вы, что ли, счастливый, да? Тоже ведь рыжий?

– А то… Конечно счастливый. И даже очень.

– Дядь Жень… А правда, что мой папа был необыкновенным? Самым умным, самым добрым, самым красивым? И даже имя у него было красивое – Марк. Мама говорила, что очень любила его. Правда?

– Правда, – вздохнул он, отводя глаза в сторону. – Конечно правда.

– А расскажите мне о нем? Ведь вы его раньше знали?

– Хорошо. Только в другой раз, ладно? А сейчас давай прекращай слезы лить. Иначе бабушка увидит твое заплаканное лицо и огорчится! А ей этого нельзя, сама понимаешь!

– Да, я больше не буду, – светло улыбнулась Тася. И добавила, немного помолчав: – Какой вы хороший, дядь Жень. Ладно, идите, я уже совсем успокоилась. Вдруг там Саша вернулась, а вас дома нет? Идите, идите…

Он вышел в прихожую, стараясь не шуметь, но тут же из кухни выглянула Дина, спросила удивленно:

– Ты все еще здесь? Я думала, ты ушел.

– Что с Музой Леонидовной? Ей уже лучше? – спросил он озабоченно, входя к ней на кухню.

– Да, лучше. «Скорая» уже уехала. Сказали, что угрозы инсульта нет, просто был сердечный приступ. Кардиограмму сняли, укол поставили. Еще сказали, что завтра должен участковый врач прийти, понаблюдать, что да как. Все обошлось, слава богу.

– Хорошо.

– А ты почему не ушел? Ты у Таси в комнате был, да?

– Да. Пытался ее успокоить. Она плакала.

– И сейчас еще плачет?

– Нет. Сказала, чтобы я домой шел. Такая она чувствительная, Дин…

– Да, такая. Ладно, я поговорю с ней. А ты иди домой, Жень. И не беспокойся за Сашу, ладно? Ничего с ней не случится, найдется. Может, она и впрямь к отцу уехала. Завтра утром позвони ему и все узнай. И Саше тоже все время звони, вдруг она ответит? Скажи ей сразу, что очень ее любишь. И прощения проси. Так и повторяй в трубку без устали – люблю и прости. Очень люблю, очень люблю тебя, Саша!

Саша

Приехали уже ночью, и она долго нажимала на кнопку дверного звонка, пока не услышала испуганный хриплый голос отца:

– Кто там? Чего надо?

– Пап, это я… Открывай быстрее!

Ключ зашуршал в замочной скважине, и дверь открылась, явив ей растерянное и заспанное лицо отца. А еще его хилую щуплую грудь, худые бледные ноги и трусы-семейники в синий горошек.

– Саша? Ты откуда взялась? Ой, и дети с тобой… Да проходите, проходите скорее. Давайте раздевайтесь.

– Кто там, Костюня? – услышала она из комнаты заспанный голос мачехи. – Кто это по ночам в гости ходит, больно уж интересно?

А вот и сама мачеха выплыла в прихожую, смотрит сонными глазками. И вопросы у нее точно такие же, как под копирку:

– Саша? Ты откуда взялась? Да еще и с детьми…

– На поезде приехала! Из Екатеринбурга! Вопросы еще есть? – ответила сердито, заводя в прихожую сонных мальчишек. И не удержалась, добавила еще, быстро глянув на мачеху: – А что, нельзя мне сюда приезжать? Вообще-то, это и моя квартира тоже, имею право появиться здесь тогда, когда мне захочется! Или вы все-таки возражаете?

– Ну Саш, ну что ты… – виновато оглянулся на мачеху отец. – Чего ты сразу в бутылку лезешь? Если приехала, значит, тебе так надо. Люсенька нисколько не возражает! Люсенька просто спросила, и все. Видишь, мы ничего не соображаем спросонья! Может, чаю с дороги выпить хотите, а? Я сейчас все организую.

– Да какой чай, пап? Времени – три часа ночи! Мне детей уложить надо, они устали и спать хотят! Я их в своей комнате на диване уложу, а сама на раскладушке лягу.

– Так это, Саш… Мы ведь это… Как бы тебе сказать… – замялся отец, разводя руками.

– Ну залепетал, замаялся! Ничего нормально сказать не можешь! – выдвинулась