Крысы плывут по кругу - Анастасия Евстюхина

Возвращаясь после такой встречи домой в метро, плачешь: потому что тебе рассказали с три короба про повышение, отпуск, новую трешку, крышесносный роман на работе – и ты давишься слезами зависти, торопливо промокая салфеткой лицо, пока не потек макияж, – чувствуешь себя дерьмом, банальной завистливой дурой, пытаешься взять себя в руки, но принимаешься реветь еще горше, навзрыд, – потому что твоя жизнь не такая, потому что в ней нет ничего интересного, нет задорной остринки и красок; только мертвые крысы в черных пакетах, высокие пыльные окна, календарь девяносто второго года, похмельные лица, двадцать пять тысяч оклада и тринадцать дней без…

«Сравнивать себя с другими и копировать чужое поведение необходимо в детстве, пока мы развиваемся. Механизм надежен в плане обеспечения выживания, – говорила психологиня Лия. – Когда мы вырастаем, он перестает быть нужным, как комки Биша. Но мы продолжаем им пользоваться – и на этом пути неизбежно получаем стресс. Когда мы видим других, перед нами оказывается только результат, а все средства, способы, усилия и жертвы, употребленные на достижение результата, остаются скрытыми. Оттого у нас в голове и складывается извечная картинка, приводящая к депрессии, о том, что другие живут просто и красиво, а мы, любимые, бьемся как рыбы об лед, стараемся, страдаем и все равно не получаем желаемого».

Егору новогодние каникулы тоже радости особой не приносили.

– Выдумали тоже! Две недели маяться бездельем. У меня планов громадье. Статью дописывать надо. Чем больше статей, тем больше индекс цитирования. Не нравится мне мой индекс цитирования. В последнее время плохо растет. У нас еще ввели коэффициент полезности сотрудника. Общее число статей делится на число человек в лаборатории. И получается коэффициент. Из-за таких, как Женька этот патлатый, получается меньше, несправедливо. Он вообще всем в нагрузку, в довесок. Я его спросил тут на днях элементарные вещи, из общей программы, все знать должны. Так он вытаращился на меня и – ни бельмеса. Спроси я слесаря на шиномонтаже, он столько же знает. Надо написать руководству, чтобы уволили этого оболтуса. Надеюсь, в вашей лаборатории таких кадров нет.

Произнося сей монолог, Егор, прекрасно выспавшийся и позавтракавший, свежий, как пирожок из печи, складывал кораблики из найденного на подоконнике почтового спама.

«Как же, нет. Вот этот самый кадр перед тобой и стоит…» – подумала Наташа, все это время мывшая накопленную в раковине посуду. Последние несколько дней Алёша плохо спал из-за насморка. Егор велел жене перетащить кроватку в гостиную и ложиться там на диване.

– Сходи в «Пятерочку».

– Я думала полежать немного после завтрака… Может, ты сходишь? Выходной же.

– Я с Алёшей посижу. Так и быть. А ты можешь сходить без коляски, закупиться с толком и с чувством. Я все равно в продуктах меньше твоего понимаю. А разбираться мне некогда. Я глобальные вопросы должен решать, а не на сорта колбасы размениваться.

Крупные, пышные, как клочки холлофайбера, хлопья медленно опускались на землю. Дворник-таджик в оранжевой жилетке орудовал лопатой. Припаркованные автомобили в снегу, будто в сахарной глазури, не ждали, что сегодня их потревожат. Наташа вышла из-под козырька подъезда, глотнула зимний воздух, крепкий и жгучий, как холодная водка. Постояла, наслаждаясь покоем неторопливого торжественного снегопада. Только и радости на каникулах – так вот побыть одной. Поглядеть в молочное небо, подумать о предстоящих съемках, помечтать, предположить, чем сейчас может быть занят Елизар…

Наташа перестала ругать себя за эти мысли. Должны же быть у нее какие-то радости в жизни. Пусть маленькие, эфемерные и воздушные, почти несуществующие, как летящие снежинки: вот она вроде есть, кружится, опускается на ладонь – мгновение, и нет ее.

Егор наказал Наташе купить селедку. Не в «Пятерочке», а рядом, на рынке. Непременно целую, из ведра. У краснолицей тетки с грубыми руками. Тетка подхватывала селедку пакетом, шмякала на весы, и та глядела остановившимся глазом – на Наташу, на толпящихся пенсионеров, на весь мир, – глядела, и будто бы знала нечто такое, великое, недоступное, делающее все вокруг сразу простым и понятным, до смертельной тоски.

«Вот бы сфотографировать эту женщину, – подумала Наташа, – прямо так, в рыночном фартуке, с рыбиной, с весами…» Художественная правда загудела у Наташи в голове, осыпала ее тело дрожью, попросилась на волю. Позволит ли? Не сочтет ли сумасшедшей?

Фотоаппарат хранился у соседки ниже этажом. Домой Наташа его приносила, только когда муж был на работе, – вдруг случайно найдет. Наташа рассказала соседке о своей беде; мучимая собственным мужем долгие годы, до самой его смерти («сел за руль бухой – разбился, так и надо сволочи»), соседка сразу поняла все, без долгих объяснений, одной холодной вспышкой памяти будто надела на себя Наташину жизнь, как пальто своего размера и фасона. «Оставляй, конечно. Никто не тронет. Занимайся своим творчеством. Это очень хорошо, хорошо. Я вот дура, ничего не умею».

– Какая нужда тебе в моей роже? – спросила селедочница, подбоченясь. – Неужто в газете про меня написать? Я, знаешь ли, тетка не гордая. Вон, про соседку мою бывшую напиши, что ли. Вместе раньше стояли. Уйти ей пришлось. Ребенок-инвалид. Одна она, сбег мужик.

– Я не журналистка, – смущенно, точно как обычно извиняясь, пробормотала Наташа, – я фотограф. Фем-фотограф! – Слово пришло неожиданно – оно будто сказало себя само Наташиными устами.

– Что значит «фем»? – недоверчиво спросила селедочница. – «Ню» я знаю, а это… новое что-то.

– Я снимаю женщин, – вдохновенно начала Наташа, почувствовав, что ее готовы слушать, – разного возраста, разных профессий, разного достатка, в самых разных ситуациях. Моя цель – показать зрителю, что каждая из них может быть красивой в своем неповторимом образе, не специально созданном на фотосессии, а естественном, который идет изнутри, от души и сердца. А «фем» – сокращение от «феминизм». Потому что главный посыл моего творчества – любовь к женщинам. Желание сделать их свободнее, счастливее…

– Ух ты, серьезно! – покивала селедочница. – Дело хорошее. Тут я, пожалуй, поддержу. А то баба же у нас все на себе тащит от века. И быт, и работу, и детей. Вон как у соседки, не дай бог. Жалко, я не знаю, где живет. Сняли бы и ее, с ребеночком…

Тяжеленный пакет из «Пятерочки» оттягивал руку. Селедка в двух мешках, любовно напутствованная теткой, покоилась сверху. Останавливаясь, чтобы отдохнуть, Наташа вслушивалась в радостную удовлетворенность от съемки. Пусть она увидит и обработает эти кадры, только когда Егор пойдет на работу. Ей удалось их сделать – день прожит не зря.

Великолепный снегопад радовал по-настоящему. Скоро Новый год – время чудес…

Дуя на озябшую руку, в которую врезались до боли ручки